— Почему?! — вырвалось у меня, — Какое тебе дело кого из нас порешать?! Меня или его?!
— Он уже мёртв, — процедил главарь, — Стержень сломан. Он не выживет на улице.
Я замер.
— Что ты несёшь…
— Я помню этого мальчугана, — сказал он тихо, — Его мать работала в нашей таверне. Несколько лет назад. Он жил рядом с ней, видел, как она зарабатывает на жизнь. Никогда я не слышал от него ни писка, ни крика. А видел лишь его взгляд — запуганный и кроткий. Когда его мать умерла, этот самый управляющий вышвырнул его из таверны. Как сейчас помню: я сидел за столом, смотрел в окно. И видел, как поменялись его глаза. Сколько звериного в них появилось. Когда управляющий отвернулся, мальчишка прыгнул на него сзади, как бешенный зверёныш. Разгрыз ему руку до крови…
Главарь покачал головой, улыбнувшись.
— Наши избили его и кинули в сточную канаву. Там бы он и сдох, если бы… не нашёл в себе силы встать. Я даже уважаю его за это. Несмотря на то, что он учинил вместе с вами. Но я видел столько людей, столько зверья… Я знаю, когда осталась лишь оболочка. Хватает одного взгляда. Он не станет как прежде. Он уже мёртв.
Я не знал, что сказать. В голове моей вспыхнул его рот лишённый языка, чёрная яма, из которой вырывался беззвучный смех. Его глаза, полные слёз — тех самых, что я никогда прежде на нём не видел.
Он не оправится? Не станет как прежде? Из-за меня? Моего предательства?
— Нет… — выдохнул я, — Отпусти его… Пообещай мне, что он уйдёт!
— Послушай меня, — Главарь подался вперёд, и голос его стал жёстче, — Я не даю клятв, которые не могу сдержать. Никогда. Слово если дал, оно уже не твоё. Оно принадлежит тому, кому ты его отдал. Ты просишь отпустить его. Думаешь, это просто? Открыть дверь и вытолкнуть калеку в переулок?
Он усмехнулся — горько, без веселья.
— Если я говорю «отпущу», значит, я должен выпустить его живым. По-настоящему живым. С шансом. С возможностью уйти, спрятаться, выжить. А у него этого шанса нет. Ты его видел. Он сам жаждет умереть, так смысл в его освобождении?
Он наклонился ближе, и в тлеющем свете жаровни лицо его казалось высеченным из камня.
— Но есть и другое. Мои люди хотят крови. Они ждут её. Ваших старших растерзала толпа. Псы не получили расплаты за искалеченных членов стаи. Если я отпущу его, а он сдохнет за углом — что увидят мои люди? Ничего. Они не получат ни хрена. Жажда останется, гнев останется, и рано или поздно они спросят меня: почему ты лишил нас права получить плату кровью?
Он помолчал, давая мне осознать каждое слово.
— Здесь, в этом логове, его смерть будет иметь смысл. Они увидят. Они насытятся. Они закроют этот счёт и пойдут дальше. А там, на улице, его смерть будет пустой — для всех, включая него самого. Справедливость держит Псов. Поэтому не проси за него. Проси за себя. У него нет шанса. У тебя — есть.
— Нет! Ты его не знаешь! — крикнул я, — Ты ни черта о нём не знаешь!
— Мне кажется, и тебе мешает твой язык, щенок, — оборвал меня Главарь, — Я уже сказал своё. Говори и уходи. Молчи и умри.
Главарь смотрел на меня ещё мгновение, затем, видя моё упрямство, выпрямился и окликнул здоровяка с татуировкой.
— Привяжи его обратно, — сказал он, — И не корми. Пусть подумает.
Здоровяк дёрнул за верёвку, и вскоре меня швырнули обратно к куче соломы. Узел затянули ещё туже.
Я поднял голову.
Глаза мои нашли Шона.
Он спал. Голова его склонилась на грудь, синяк под глазом казался чёрным, а кровь вокруг рта запеклась тёмной коркой. Он вздрагивал во сне, тяжёлые, рваные вздохи вырывались из груди, будто кошмары душили его.
Лицо. Рот. Чёрная яма вместо языка.
И вдруг — сквозь боль, вину и отчаяние — я начал видеть.
Вспомнил его таким, каким он был до таверны. Вечно настороженный, вечно готовый к удару, но с той особенной лёгкостью, с которой он умел шутить, подкалывать, находить выход из любой передряги. Вспомнил, как он играл перед старухой, изображая вселенскую скорбь, и как потом жевал лепёшку, довольно щурясь. Вспомнил, как он сжал мою руку там, у стены, и сказал: «Товарищи».