А теперь?
Теперь он лежал в куче соломы, избитый, искалеченный. Он вздрагивал во сне, и эти вздрагивания были не от холода — от того, что даже во сне его настигали те, кто это сделал.
Но Главарь сказал: «Он не выживет. Стержень сломан». И я смотрел на Шона и пытался понять, прав ли этот старый пёс. Он говорил о взгляде. О том, что видел, как Шон менялся на его глазах — из запуганного мальчишки в зверёныша, готового рвать зубами. И теперь этот зверёныш мёртв?
Нет же… Я видел другое.
Да, Шон был сломлен. Конечно, был. Ему вырезали язык. Его избили так, что он едва дышал. Но тот жест — пара ног, бегущих прочь. Он показал его не с ненавистью. Он показал его с болью, со слезами, и в этом жесте было не столь обвинение, сколь горе, что он пережил.
Может быть, Главарь ошибался. Может быть, он видел только внешнее — то, что лежит на поверхности. Он ведь не знает его! Старый пёс судит со своей колокольни… И всё же если он прав?
Мысли путались, как клубок змей, и всё возвращались к одному — к нему. Безымянный Странник.
Его копьё. Его маска, закрывающая лицо. Он был началом всего. Если бы он не вмешался, не сломал Жало, Бороду и Кривого, не разжёг хаос своим уходом — ничего бы этого не случилось. Шон лежал бы сейчас не на гнилой соломе в этой вонючей дыре, а в логове, невредимый, целый, живой… Жало был бы жив. Борода и Кривой — тоже.
И ненависть лежала у меня на сердце. Во имя всех богов, как же я его ненавидел! За каждый шаг, за каждое чёртово слово, за то, как он портил мне жизнь, даже не прикасаясь ко мне! Лариш, Тар-Рук, Лекс… Во всём виноват он, чёртов бродяга!
И вдруг сознание замерло. Мысль ударила в самое сердце.
Что он делает здесь?
Это ведь не Терра. Совсем другой мир. Я узнал это наверняка — по историям, слухам, языку и людям. Другая реальность, куда я попал непонятно как и зачем. Но он — тот же самый. Как он проник сюда?
Я сжал кулаки. Верёвка впилась в запястья, но боль не заглушала ненависть. Не заглушала вопросы.
Глава 12
Гул голосов и звон кружек разрывали логово. Слепые Псы устраивали очередную вечернюю пьянку в дальнем углу логова, где на грубом столе стояли миски с жареным мясом и кувшины с брагой. Их было дюжина, их хохот гремел, как цепи, лица блестели от пота и жира, глаза горели от выпивки.
Вдруг я заметил, что на другом краю стола кучно сидели другие — четверо в тёмных капюшонах. Их лица были скрыты, и ни звука не доносилось от них. Они не пили, лишь изредка ели небольшими кусками, их пальцы, бледные, с длинными ногтями, едва ли касались съестного.
Прошло время — полчаса, может, час, — и топот сапог вывел меня из задумчивого оцепенения. Здоровяк с татуировкой псиной челюсти на шее шагнул ко мне и отвязал верёвку от стены.
— Топай, — он рванул меня за верёвку.
Коридор, комната и вот я стою на коленях перед Главарём, что сидел на том же низком стуле с собакой у своих ног. Не сразу заметил, что рядом с ним сидел ещё один человек в чёрном капюшоне. Лицо было скрыто, только тень подбородка виднелась в тусклом свете. Руки, бледные, с длинными ногтями, лежали на столе, неподвижные, как у мертвеца. Главарь кивнул на меня.
— Мальчик, один мой друг хочет поговорить с тобой.
Человек в капюшоне наклонился ближе, и я почувствовал, как холод пробежал по спине.
— Так тебя зовут Идрис? — спросил он, его голос был порывистым и звучным, как шорох листьев, — Слышал, что вы сделали, — он чуть повернул голову к Главарю, и тот ответил ему лёгким кивком, — Безрассудно…
Я молча вглядывался в чёрную бездну его капюшона, силясь угадать кто он такой.
— Знаешь, мы тут пришли к соглашению, — начал Главарь, — Ты будешь ему благодарен.
— Что за соглашение?
— О, не переживай, — незнакомец развёл руками, — Ничего такого. Пришёл обсудить дела, прояснить кое-какие моменты… Но разговор незаметно зашёл о вас. Я выкупил тебя и твоего друга. Вы дорого обошлись.
Сжал кулаки, верёвка впилась в запястья. Они решают мою судьбу, будто я животное, что можно либо забить, либо откармливать дальше.
— И что хочешь услышать от меня? Благодарность? — проговорил я сквозь зубы.
— Сведения. Ты упомянул, что грядёт нечто, угрожающее Монсарду. Расскажешь мне всё. Позже.
— И отпустишь нас?