Я поморщился, сдерживаемая бессильную ярость.
Мы вышли в мрачную ночь Нижнего города. Район Отверженных не спал. Он бурлил той мрачной жизнь, что начинается в подобных трущобах после захода солнца. В этом он ничем не был похож на Последний вздох.
Мы шли долго. Пересекли Хребет — главную артерию Нижнего города, удивительно точно подгадав момент, когда нам не попалась ни одного патруля наёмной стражи. Дальше прошли по окраине Дозора, знаменитого своими широкими улицами. Наконец, вышли к Серой Хмари, что некогда была под пятой Халгрима.
Густой туман встретил нас. Он стелился по земле, цеплялся за ноги. Где-то вдалеке был слышен вой, напоминающий скорее чудовищный вопль, полный тоски и голода.
Вскоре мы вышли к болотистым пустошам на самом краю города, что в простонародье звались Бездонной Хлябью. Воздух здесь был гуще, пропитанный вонью гниющих трав и стоячей воды. Ноги увязали в мокрой земле.
Впереди, в туманной мгле, начал вырисовываться силуэт.
Костяной Дом.
Заброшенная лечебница, которую поглотили болота. Ходили слухи, что Бездонная Хлябь дышит, растёт пожирая сушу. Здание когда-то стояло на твёрдой земле, но теперь его стены омывает трясина, и никому не известно как оно до сих пор не утонуло в грязи.
Фалрик остановился у железных ворот, покрытых ржавчиной. Он постучал трижды, и створки скрипнули, открываясь.
За ними стояла фигура в капюшоне. Мы пошли через двор, где трава росла клочьями, а разбитые витражи в окнах зияли, как пустые глазницы. Наземные этажи лечебницы были пусты. Обвалившиеся потолки, груды мусора по углам, тошнотворная сырость…
Мы спустились в просторный зал, освещённый десятками свечей. В центре возвышалось нечто, напоминающее алтарь. Он был утыкан тонкими иглами, на которых поблёскивала высохшая кровь. Длинный стол тянулся вдоль стены. На нём стояли миски с хлебом, сушёными кореньями и кашей, а вокруг сидели Игломоры — человек двадцать, а то и больше. Их лица, не скрываемые капюшонами были бледны и неподвижны. Они ели молча. Ни хохота, ни звона кружек — только тихий, едва слышный шёпот изредка нарушал тишину. Это была не пьянка Слепых Псов — здесь царила аскеза и умеренность.
Мы прошли мимо двух больших жилых залов. Там, на соломенных подстилках, прямо на полу, должно быть, спали все общинники. У каждой подстилки стоял небольшой сундук — для личных вещей, а в углу одного из залов, за рваной занавесью, копошились женщины и дети. Они шили ткань, чистили котлы, перебирали травы. Разговоры их были оживлённее. Единственный островок шума в этом молчаливом царстве.
Каменные арки, которые я заметил дальше, вели в боковые коридоры, где, как я понял, скрывались камеры пыток — оттуда доносился слабый лязг цепей и запах едких смесей. Два склада, набитые мешками с мукой, оружием и пузырьками с разными жидкостями, виднелись в другом конце. Всё было организовано, как в храме, — ни шума, ни хаоса, только строгий порядок и тишина.
Фалрик кивнул одному из наших спутников, и тот оттащил Шона в угол небольшого зала и опустил на соломенную подстилку. Шон был в сознании. Но он не говорил, не двигался, не смотрел — воля к жизни ушла из него, как вода из разбитого кувшина. Халгрим, Кривой, Борода, Жало. Все мертвы. Шон и я — всё, что осталось от этой семьи.
Я шагнул было к нему, но рука Фалрика тяжело легла на моё плечо.
— Пойдём, Идрис, — сказал он, — Он отдохнёт. Его накормят. А нам нужно поговорить.
Мы вошли в узкую каморку. Внутри было тесно: грубый стол, раскрытый сундук, из которого торчали горлышки пузырьков и пучки тонких игл, да жаровня в углу, от которой шёл едкий дым, пожирали почти всё пространство. Под самым потолком чернела маленькая форточка, из которой дым уходил куда-то наружу.
Фалрик сел прямо на пол, подстелив под себя тонкую ткань. Я молча присел рядом.
— Поговорим о нашем деле, — сказал он.
— Что ты хочешь знать?
— Всё, что ты знаешь о грядущем бедствии.
Помолчал, собираясь с мыслями. Решил сказать как есть.
— Толком ничего не знаю. Уверен лишь в том, что оно грядет. И от него есть лекарство.
Фалрик почесал край челюсти, где расходился широкий ожоговый шрам. Он делал это так, будто подобное движение руки стало уже привычкой.