— Значит, видения не были ложны… — пробормотал он наконец, — Монсард падёт…
Я нахмурился, не понимая его.
— Видения?
— Да, — он коротко кивнул, не глядя на меня, — Оно открылось мне. Люди валились и гнили на улицах. Целые моря существ пожирали живых и мёртвых, и город стал их царством… Это был кошмар. Мутное и пугающее видение…
Хотел спросить ещё, но взгляд мой упал на стену за его спиной.
Там висела картина.
Зелёная равнина, покрытая цветами и сочной травой, уходила к горизонту. Небо над ней было такого чистого, глубокого голубого цвета, что у меня защемило в груди, от нахлынувших воспоминаний. Хотелось нырнуть в этот прекрасный мир, раствориться в нём, забыть обо всём, ведь я так давно не видел такого чистого неба… И она… Совсем позабыл её лицо.
— Расскажи мне всё о делах Халгрима, — голос Фалрика вернул меня к реальности, — И о том лекарстве.
— Прежде, — сказал я твёрдо, — нам нужно заключить сделку. На крови. По местной традиции.
— Нет, — он резко покачал головой, — Такие договоры преступны. Великий Бог против подобного.
— Так что ты предлагаешь? — я не отводил взгляда, — Мне нужны гарантии, что ты сдержишь слово.
Он смотрел на меня долго, изучающе. Потом медленно, словно взвешивая каждое слово, заговорил:
— Я старейшина. Моё слово — это Его слово. — Он поднял руку, указывая куда-то вверх, за пределы этой каморки, этого подвала, этого города, — Потому клянусь тебе, мальчик. Как последователь и слуга. Если ты расскажешь всё без утайки, приведёшь нас к тому самому лекарству — вы уйдёте. И никто, ни единая душа не встанет у вас на пути.
Старческие, выцветшие, но цепкие глаза пожирали мой взор. Напоминали змеиные. Мне казалось, в них не было лжи. По крайней мере, той, которую я умел распознавать.
— Первозданный мир, — улыбнулся Фалрик, вдруг поймав мой взгляд на своей картине, — Он красив и безмятежен, не так ли?
— В этом городе никогда не было такого неба, — буркнул я, слегка ошеломлённый его чуткостью.
— О, ты не понял меня, мальчишка, — старик покачал головой, и в голосе его появились мечтательные нотки, — Когда-то весь мир был такой. Чистый. Нетронутый.
Я устало вздохнул. Сколько раз в своей прошлой жизни я слушал проповедников? Сколько раз они рассказывали о золотом веке, о потерянном совершенстве? И каждый из них говорил одно и то же.
— Идрис, видишь ли… — Фалрик взял со стола книгу в потёртом кожаном переплёте, — Мы не банда. Просто община. Мы выживаем, благодаря милости Единого, сея его слово в Нижнем городе, даже в тех углах, куда не суются жрецы его отпрыска. Потому нас все боятся. Но и уважают. Как и нашего бога — того, что стоял на пороге веков. Он нужен нам, а мы нужны ему.
Он полистал ветхие, пожелтевшие страницы и посмотрел мне прямо в глаза.
— Я не знаю, в кого веришь ты, парнишка. Но мы, истинные последователи Единого, должны выжить. Это наш долг.
— Единое… — повторил я, вдумываясь в его слова, — Что это?
— О, бедное, неразумное дитя, — он сложил ладони в молитвенном жесте, — То Скульптор мира. Создатель всех существ. Великий бог.
В его голосе было столько благоговения, что мне стало не по себе. Но вместе с тем во мне проснулось любопытство. Фалрик производил впечатление человека знающего. Его слова были не пустой болтовнёй пьяных пропойц, а чем-то большим.
— Расскажи мне, — попросил я тихо, — Дело подождёт…
Глаза его сверкнули, и я слегка опешил. Он засиял той блаженной, фанатичной улыбкой, что точно могла растопить мрак вокруг.
— Во славу его имени… Твоё сердце нуждается в нём, мальчик! Твоё желание похвально! Так слушай же…
И я погрузился в его голос, как в воду.
— В начале времён не было ни света, ни тьмы, ни земли, ни неба — лишь Единое, бесконечное и безликое, парило в пустоте. В его сердце тлели искры созидания, порядка и памяти. И в один неуловимый миг, ведомое этими желаниями, Единое решило создать. Оно выдохнуло, и из его дыхания родился мир — земля, усыпанная цветами, реки, что пели свои песни, и небо, где звёзды шептались о вечности.
После, наслаждаясь красотою своего творения, Первозданного мира, Единое почувствовало… одиночество? Оно создало животных, что паслись на лугах, рыб, что бороздили водные пространства, и птиц, напевающих прекрасные песни, что согревали Единое своим звучанием. Так прошло много, много времени… И весь мир начал приедаться для Единого, пейзажи более не поражали его, созданные твари не прельщали и не приносили удовольствия. И Единое решилось создать себе друга, того с кем можно было бы разделить мир, наслаждаясь им вместе. Единое соткало людей — существ, что могли не только видеть, дышать и поглощать травы, но и чувствовать, творить и мечтать, точно их создатель. Они стали отражением его собственной сути.