Внезапно чьи-то рука подхватила его и понесла прочь. Его швырнули в палатку, и через мгновенье туда же, тяжело дыша, ввалился Селрик.
— Вот ты мелюзга ошалелая! — рявкнул он, утирая лицо, — Куда помчал, как угорелый?! И чего там расселся, будто на лавочке в саду?!
— Я упал…
— Проблем от тебя, малец, — на высечку! Своих я за такое палкой… — он открыл мешок, достал из него хлеб и твёрдый сыр, — На, жуй. А то трясёшься, будто в лихорадке. Честное слово, и Варону, и тебе повезло, что я мягок сердцем. Как сейчас помню тебя, стоявшего на дороге. Переминаешься с ноги на ногу, жмёшься, мечешься в разные стороны. Еду и думаю «Какой стервец, всё ему на месте не сидится». И вот подъезжаю я, хочу было остановиться, подождать своего односельчанина, Варона Руиса, а ты — бац! — по имени окликаешь. Гляжу на тебя, сорванца, — и глазам не верю: белёсый, словно привидение, жилы все виднеются — одним словом вид хворый. По доброте своей природной я спрашиваю тебя прежде не от откуда ты знаешь моё имя, а хорошо ли ты себя чувствуешь, и только диву даюсь твоему лицу, а особливо недобрым твоим глазам, напоминающим звериные. И вот сейчас сижу, перепыхавшийся, ибо бегал я так лишь во времена молодости своей за девчулями либо от их отцов…
Мальчик посмотрел ему в глаза, тускло блестевшие в полумраке.
— Прости, Селрик… Я хотел помочь, — голова бессильно упала на грудь.
— Ладно, ладно, не кисни. Я за тебя в ответе. Потому опасаюсь, как бы чего не случилось.
— Прости…
— Да будет тебе. Пустяки всё. Давай-ка закуси да спать, завтра путь не близкий.
Селрик с кряхтеньем улёгся, отвернувшись. Мальчик же принялся жевать жёсткий хлеб, прислушиваясь к тому, как за стеной из ткани, воет вольный ветер, а внутри — тихо посапывает усталый, ворчливый извозчик.
Мальчишка, укутавшись в длинную, пахнущую дорожной пылью ткань, ворочался. В беспросветной тьме палатки, где единственная свеча была потушена, он не видел почти ничего. Сжался в комок.
Каждый удар капель о натянутую кожу палатки напоминал ему о влаге, в которой его топили. Каждый гул грома сотрясал кости, будто по ним били молотом. Каждый проблеск молнии жёг веки, напоминая о другом, давнем и мучительном пламени.
Приступы паники и страха накатывали на него волна за волной. И защищался он от них лишь тонкой, пыльной завесой. И на удивление ему становилось легче, чуть свободнее в этой оболочке. В этом коконе.
«Коли сердце дрожит, коль чувствуешь, что ничего не можешь — обними себя сам. Ведь ты свой лучший защитник», — слова Варона, тёплые и твёрдые, промчались у него в голове.
Он вдруг почувствовал желание что-то сделать, предпринять, пойти наперекор. Мальчик встал. Медленно, преодолевая тяжесть, он выпрямился во весь свой невысокий рост. Собрав всю волю в кулак, он развязал полог и выскользнул наружу.
Ветер сразу же набросился на него, рванул за рубаху, пытаясь точно забороть, повалить на землю. Мальчик зажмурился, поднял руки к лицу, но ледяные капли бились подобно граду, и он рухнул на колени, скрючившись. Холод пронизывал до костей — знакомый, мертвящий холод, точь-в-точь как тогда… Из горла вырвался стон, и из глаз хлынули слёзы.
И в этот миг внутри что-то щёлкнуло.
Густая, чёрная ярость подчинила его тело себе, и он поднялся. Не встал — поднялся, будто его вытолкнула из грязи сама земля. Он не знал, куда идти. Его поступь была тверда, но слепа. Смотрел лишь под ноги, чтобы не споткнуться. И когда поднимал голову, потоки воды хлестали ему в лицо, заставляя моргать и закрываться руками. Он шёл вперёд, не убегая, а напролом, пытаясь доказать себе самому — своему бунтующему, испуганному сердцу, — что он имеет право. Право ходить по этой земле. Право диктовать свою волю.
Он не знал, сколько времени прошло. Показалось даже, что ливень стал тише, превратился в ровный, монотонный шум. И вдруг он почувствовал перемену: почва под ногами стала мягкой, податливой, без цепких корней. Ноги утопали в мокрой, примятой траве и поверженных цветах. Он остановился. Поднял голову. Отвёл от лица онемевшую руку.
И замер.
Перед ним расстилалось поле. Огромное, безбрежное, затопленное серебристой мглой дождя и ночи. Вся его бескрайняя плоскость была застелена той же высокой, поникшей травой, которая ласкала его ноги. Под порывами ветра она колыхалась, как море, и бесчисленные волны пробегали по нему. Бледный свет — крошечный, вырванный клочок луны, — падал на этот зыбкий океан. И там, на самом краю мира, где поле упиралось в небо, стоял лес. Тёмный, сплошной, как стена, как граница иного мира, нависающая над этим хрупким, прекрасным островком.