Рука мальчика бессильно опустилась. Капли били в лицо, и он моргал, часто, но сколько бы он отдал за то, чтобы сейчас не смыкать глаз. Его дыхание стало тихим, почти неслышным, потерянным в гудении ветра и шелесте мокрых стеблей.
Рассвет, пробиваясь сквозь тонкую кожу, окрашивал всё вокруг в светло-коричневый цвет старины. Мальчик лежал, рассматривая грубо сшитые друг с другом лоскуты. Ливень снаружи стих, оставив после себя влажный, пронизывающий холод. Селрик, ворочаясь во сне, храпел, как старый медведь.
Мальчишка не мог сомкнуть глаз. Промокшая одежда леденящей тяжестью прилипла к телу, а мелкая дрожь колола плечи и спину. Но в груди у него теплилась иное, новое чувство — неясная, но жгучая искра. Это была решимость, рождённая из страха, боли, замешанная на грязи и ледяной воде. Но она была его. Поселилась в его сердце.
Когда солнце окончательно поднялось, окрасив мокрый лес в золото и изумруд, они тронули в путь. Селрик, как обычно, заполнял утро потоком слов, чавкая сухарём и покрикивая на лошадь, чья спина вздрагивала под щелчками вожжей.
— Эй, малец, — обернулся извозчик, прищурив один глаз, — Ты не захворал хоть? Всё молчишь да молчишь. И вчерашний твой фокус… Одежда хоть высохла?
— Высохла, — отозвался мальчик сухо.
— Ишь ты, — Селрик покосился на него, — «Высохла». А куда бегал-то? Искал что? Или просто дурь в голову ударила?
— Не знаю, — ответил мальчик, глядя на убегающую назад дорогу, — Увидеть надо было…
Его ответ повис в воздухе, странный и необъяснимый. Селрик на мгновение затих, пережёвывая сухарь.
— В такую-то тьму? — наконец выдавил он, — Глаза-то у тебя, что ли, кошачьи? Лес не для прогулок. На волка не нарвался, и то хорошо…
— Я видел поле… — перебил мальчик. Перебил впервые. Это было настолько неожиданно, что Селрик на миг замолчал, — Большое поле. И лес. Словно стена.
Селрик обернулся уже по-настоящему, его округлое лицо выражало искреннее недоумение.
— Поле? Какое ещё поле? Мы в чащобе, парень. Кругом деревья да бурелом. Тебе привиделось. От холода и усталости всякое бывает. У меня покойный тесть, да будет он в доброй памяти, после лихорадки три дня лосей в избе видел…
— Оно было, — упёрся мальчик.
Селрик покачал головой, но уже без раздражения. С любопытством, с ленивым интересом деревенского проныры.
— Ну ладно, ладно… Поле так поле. Выедем как из лесу — тогда и насмотришься на поля, не наглядишься. Трава да ветер. Ещё наскучат…
— Там… было спокойно.
Селрик глухо хмыкнул и замолчал. И вправду, что он мог сказать? Он не понимал этого мальца, и порой от одного лишь взгляда на него, ему становилось неуютно. Всё же, найдя в себе силы, он глянул на него через плечо.
— Держись, парень, — пробурчал извозчик, — День сегодня долгий. Смольный лог ещё не скоро. Если уж на поле тебя тянет… там, на выезде из леса, и правда есть одна луговина. Покажемся к вечеру, может, и зацепим её краем. Увидишь, какое оно, твоё поле, при свете дня.
Мальчик кивнул, но его взгляд был прикован к зелёному туннелю леса. Дорога вилась меж стволов-исполинов, а под колёсами шуршала прошлогодняя листва.
Но вдруг кобыла рванула в сторону, зафыркала и встала как вкопанная, и вся телега скрипнула и качнулась вперёд.
— Тьфу, чтоб тебя! — взревел Селрик, натягивая вожжи, — Чего встала, клятая скотина?!
Он высунулся вперёд, и его рука сама собой потянулась к тяжёлому кнутовищу под сиденьем.
Мальчик увидел её первой.
У самой обочины, в тени разлапистого папоротника, лежала девушка. Чёрные, как смоль, волосы раскидались по траве. Багровое, липкое пятно расползлось выше её колена, медленно пропитывая грубую ткань штанов.
— Варварка, — сплюнул Селрик, — Чтоб им пусто было. Пусть волки доедают. Только и знают, что резать да грабить. Небось, свои же подстрелили, чтоб не сбежала.