Как вдруг птица громко махнула крыльями прямо над ними. Мальчик дёрнулся от неожиданности, и услышал лёгкое хихиканье. Девушка смотрела на него с таким добродушием, что его бледные щёки в миг порозовели. Сложив пальцы вместе, она довольно искусно изобразила птицу. И мальчик… улыбнулся? Рассмеялся? Он уже не помнил в точности.
К вечеру они остановились на привал. Извозчик разводил костёр, бросая в огонь сухие ветви, а мальчик кое-как разложил палатку. После достал из мешка краюху хлеба и протянул ей. Чётко произнёс: «Хлеб». Она посмотрела на его губы и повторила: «Хлээб». Звук вышел забавным, с сильным акцентом, и они переглянувшись оба тихо рассмеялись
— Чего ржёте, как кони? — буркнул Селрик, сидевший у костра, — Пользы было б больше, кабы хворост таскали. А ты, малец, не больно-то с ней якшайся. Не доверяй. Их только на привязи держать. И воспитывать.
Девушка, не поняв слов, безошибочно уловила ядовитый тон, и глаза её поникли. Она тихо ела свой кусок. И плечи её слегка вздрагивали, до тех пор, пока тёплая ткань не объяла их.
Мальчик сел поближе к костру. Его белёсая тщедушная грудь в сумерках выглядела совсем уж мрачно. Девушка встрепенулась, тут же протянула рубаху обратно, всем своим видом говоря: «Ты замёрзнешь!».
— Не бойся, — сказал он тихо, хотя знал, что она не поймёт ни слова, — Я не захвораю. Холодно, но… мне ничего от этого не будет. Тебе нужнее.
Она замерла, вглядываясь в его лицо, и сквозь слабую, неуверенную улыбку увидела то, что, возможно, и было сутью этого странного мальчика: необычайную, глубинную печаль в его глазах. Не детскую обиду, а что-то глубокое и тяжёлое. И в этом взгляде не было ни капли лжи.
С искренней, почти торжественной благодарностью, она кивнула. Почувствовала, быть может, что никакими уговорами не заставишь мальчишку отступиться от этого жеста. Ткань рубахи была такой тёплой, что она укуталась в неё и прижала рванный подол к щеке. В её тёмных, отражающих пламя глазах смешались последние отблески недоумения и первая, робкая искра того, что можно было бы назвать доверием.
Ночь прошла спокойно. Селрик храпел, растянувшись у догорающего костра, как выброшенное на берег бревно, а мальчик сидел рядом с девушкой, вглядываясь в лоскуты звёздного неба, проступающего сквозь чёрное кружево крон.
Она тихо тронула его руку, указала вверх, на звёзды, потом на себя. Язык её издал незнакомые звуки, пальцы сложились в нежный, текучий жест, похожий на бегущую воду, на ручей, на движение волны. И когда мальчик наконец понял, он приложил ладонь к своей груди:
— Каргус, — прошептал он.
— Кар-гуус?
Мальчик улыбнулся и кивнул. Указал пальцем на неё.
— А ты…
— Лаа-рииш, — повторила она.
— Лаа… Лариш, — сказал он кротко, и она тихо хихикнула.
Теперь они более не были незнакомцами. Меж ними протянулась первая, хрупкая нить. Они знали имена друг друга. А это уже что-то.
Девушка глядела на мрачные кроны деревьев, порой что-то шептала, заглядывая ему в лицо. Он не понимал. Да и не слышал. Он тонул в тёмной глубине её зрачков, где отражались звёзды, и догорающие угли костра. Чувствовал, как что-то в нём оттаяло и переменилось. Вспомнил каменный холод одиночества, давящую пустоту камеры, и страхи, что грызли его изнутри последние несколько дней.
Но сейчас, в этой тишине, под этим небом, с этим именем на губах, он был исцелён. Он был благодарен ей, этой девушке с руками, умеющими говорить вместо слов. Хоть она и не знала, не могла знать, сколько для него значили эти мгновения. С ней.
— Спасибо, — прошептал он.
На следующий день дорога стала тяжелее. Лес сгустился в сплошную, почти непроницаемую стену, колея сузилась, и телега то и дело вздрагивала и скрипела, наскакивая на скрытые корни.
Селрик был мрачнее тучи. На очередной остановке он вдруг, доставая из телеги свой мешок, дёрнул его так, что задел Лариш.
— Не мешайся, дрянь. Расселась… — запыхтел он.
Девушка испуганно промямлила что-то. Взгляд её упал к земле.
— Следи за языком, — пробубнил мальчик.
Извозчик медленно перевёл на него взор. Сначала на лице мелькнуло искреннее недоумение, а потом оно расплылось в широкой, неприятной ухмылке.