И вдруг мы ступили на мостовую.
Широченная, вымощенная светлым камнем улица, уходила вдаль. Это был Хребет. Та самая главная дорога, что пронизывала все ярусы Монсарда. Здесь, в Срединном городе, она выглядела иначе — не той грязной артерией, по которой тащатся пьяницы и воры, а настоящим трактом, достойным столицы. Ничем не хуже Ромау.
Врата виднелись неподалёку. Там было столько стражи, что я даже дёрнулся с непривычки — десяток, может больше, в блестящих кирасах, с алебардами, двуручными мечами и топорами.
Было так необычно… Ни гниющих луж. Ни вони. Ни стай голодных псов. Улица блистала под ярким светом. Дома стояли отдельно, не слипаясь в кучу, — их стены из булыжника поднимались высоко, местами украшались резьбой и витражами. Вокруг сновали люди — какие торопливо бежали, какие деловито перебирали ногами.
Воздух пах хлебом и дымом из труб. Ни прокисшей брагой и сыростью. Просто хлебом.
Взглянул на Шона. Он тоже смотрел — широко раскрыв глаза, впитывая каждую деталь. И в них, в этих глазах, мелькнула искра, которой я не видел с тех пор, как всё началось.
— Мы почти у цели, Шон, — сказал я, улыбаясь. — Эйрин где-то здесь. Мы найдём её.
Он кивнул, и на этот раз в его движении была забытая оживлённость, какой-то отклик. И странное облегчение залило мне сердце. Как же, оказывается, я скучал по нему живому…
Мы пошли вперёд по брусчатке, что не хлюпала под ногами, не проваливалась, не скользила — просто лежала ровно, надёжно, будто ложенная на века.
И тут я заметил их.
Стражники. Трое, шагающих в нашу сторону. Они не спешили — просто шли, глазами скользя по прохожим.
Привычка сработала быстрее мысли.
Дёрнул Шона за рукав и нырнул в первую попавшуюся дверь. Внутри оказалось тихо. Настолько, что на миг мне показалось, будто мы вломились в чей-то дом.
«Серебряный Грош», — прочитал я на вывеске.
Стража прошла мимо. Их тени скользнули за мутным стеклом.
Огляделся вокруг. Это таверна. Вряд-ли для простого люда. Ни пьяного ора. Ни звона кружек. Ни драк за последнюю шмару.
Четыре группки, человек по пять, сидели за столами и переговаривались вполголоса. Спокойно. Почти чинно. Столы были деревянными, прочными на вид, без ножевых зарубок, без следов пролитого пива. Стены украшали полки с глиняными кувшинами и медными светильниками — те горели лишь в глубине зала, куда не доставало солнце.
Шон стоял рядом, не двигаясь, смотрел на людей за столами. На тех, кто сидел, отпивал понемногу, читал какие-то бумажки… В его глазах было… удивление? Он никогда не видел столь тихой таверны.
Тронул его за плечо и кивнул в сторону стойки.
Бармен был немолод — лет пятидесяти, с аккуратно подстриженной бородой и чистым фартуком, на котором не было ни пятнышка. Он оглядел нас. Сверху донизу. Остановился на Шоне.
Я увидел то же что и он. Синяки, уже начавшие желтеть. Ссадины и порезы на скулах. Вырванные клочья волос, под которыми розовела заживающая кожа.
Бармен нахмурился. И я открыл рот, чтобы что-то сказать, и вдруг понял, что не знаю, с чего начать.
— Чего вам, мальцы? — спросил он, вытирая кружку полотенцем, — Вы ищете кого-то?
— Доброго дня, господин, — вежливо начал я, — Мы ищем приют. Говорят, он где-то у Храма Орна. Не подскажете дорогу?
Бармен мгновенье глядел на меня, потом снова на Шона.
— Подрался с кем-то? — кивнул он на его лицо.
— Соседские мальчишки. Мой брат… немой. Когда меня нет рядом, он лёгкая мишень.
Бармен хмыкнул. Коротко. С улыбкой.
— В ваши годы это не плохо. Закаляет. И у всех бывает… — он отложил кружку, — Присядьте. Дорогу скажу, но сегодня празднество, нельзя без угощения.
Хотел отказаться, но почувствовал как кто-то потянул меня за рукав. Это был Шон. Он кивнул на табуреты и сел на один из них. Я не понял его, но последовал примеру.
Бармен поставил перед нами две глиняные кружки. Пар поднимался лёгкими струйками, пахло мятой и мёдом.