— Спасибо, господин.
— Торин, — поправил он, — Просто Торин.
Шон сидел неподвижно. Кружка стояла нетронутой. Но он смотрел не в пол — на Торина. Смотрел и, кажется, пытался понять, что это за человек, искренне ему удивлялся.
— Не пьёт, — бармен кивнул на Шона.
— Он… стесняется чужих, — нашёлся я.
Торин вздохнул, небольшие морщины на лбу разгладились.
— Понимаю, — тихо сказал он, — Моя племянница… не ходит. Родилась такой. Живёт с нами. Я и жена. Ухаживать за ней — нелёгкое дело.
Он помолчал, глядя куда-то в сторону.
— В этом мире слабость — тяжкое бремя.
Шон чуть заметно шевельнулся — и вдруг взял кружку. Поднёс к губам, сделал маленький глоток. Торин тепло улыбнулся.
— Вот и славно, — сказал он и поставил перед нами тарелку с хлебом и солониной, — Ешьте. Во имя Орна и Дня Железного очага.
Я отломил кусок хлеба. Твёрдая корка царапала нёбо, но внутри он был мягким, тёплым, пахнущим печью. Шон взял ягоду из горсти на краю тарелки, повертел в пальцах и положил в рот.
Мы ели молча. Торин протирал серебряные кружки и тарелки, раскладывал их по полкам, изредка поглядывая на нас. Вид у него был такой умиротворённый, будто кормить чужих оборванных мальчишек было чем-то привычным.
Огляделся.
Обратил внимание, что прислуга — только мужчины, молодые парни и те, что постарше, но ни одной женщины. У входа стоят двое. Крепкие. Странно, что заметил их только сейчас. Оружие у них не было видно, но я насмотрелся на таких вдоволь — лица людей, чья работа встречать тех, кто не умеет себя вести.
Торин поймал мой взгляд, который наверняка выражал немало искреннего любопытства, и усмехнулся.
— Моя таверна лучшая в Плачущем квартале, — сказал он негромко, — А может, и во всём Срединном. Я не люблю шуму. И тех, кто его устраивает. Мои посетители также.
Мы допили настой. И я встал. Шон поднялся следом.
— Спасибо вам, Торин, — сказал я, глядя ему в глаза, — За хлеб, за милость… за всё. И всё же дорога…
Он кивнул, вытирая руки о фартук.
— Прямо по мостовой, никуда не сворачивая. Дойдёте до Площади Семи Плащей, Храм Орна там же. Неподалёку тот самый приют.
— Запомнил. Мы благодарны…
— Доброго пути, мальцы, — сказал Торин, — Пусть у вас всё сложится.
Я толкнул дверь.
Солнце над Срединным городом стояло высоко, улица была светлой и оживлённой. Шон шёл рядом, и я слышал его дыхание — ровное, спокойное.
На перекрёстке собралась толпа. Трое музыкантов играли что-то бодрое — дудка, барабан и что-то струнное, похожее на маленькие гусли. Мелодия лилась простая, весёлая, и некоторые уже танцевали, водили хороводы.
Мы не останавливались слушать. Но когда поравнялись с музыкантами, шаг Шона замедлился — самую малость. По едва заметной улыбке, тронувшей уголки его губ, я понял: праздник Железного Очага ему по душе.
Дальше, у входа в пекарню, женщина раздавала прохожим маленькие пряники — в форме молотов, щитов, мечей. Люди брали, улыбались, желали друг другу доброго дня. Со всех сторон только и слышалось: «Орн не карает невиновных», «Да прибудет с вами благословение Орна». Мы прошли мимо.
Двое молодых парней соорудили нехитрый аттракцион — сбивать деревянным шаром глиняные фигурки, расставленные на прилавке. Фигурки изображали каких-то зверей; в некоторых я узнал те самые вымершие народы. Три попадания — и получаешь леденец. Вокруг толпилась ребятня, слышались восторженные крики, смех, звон разбитой глины.
Я взглянул на Шона. Он стоял с безучастным лицом, глядя на мальчишку, который только что выиграл леденец. Прежний Шон — тот, из Нижнего, — уже вызвался бы сам, раскидал бы эти шарики за милую душу. Вряд ли бы кому досталось сладостей…
— Не попробуешь? — толкнул я его локтем.
Он перевёл взгляд на меня, потом снова на мальчишку. Чуть покачал головой. Теперь он просто смотрел. Быть может, ему ещё нужно окрепнуть? Всему своё время…
Мало что удивляло меня вокруг, сколько бы мы не шли. Я видел сотни таких праздников. В других городах, при чужих правлениях и даже при своём собственном. Все они были разными и все — одинаковыми. Люди везде любят одно и то же: чтобы было весело, чтобы забывались невзгоды, и не столь важно, что творится вокруг.