Я выпрямился, стараясь говорить так, как говорил с Торином, — вежливо, без той грубости, что была нормой в Нижнем.
— Доброго дня, госпожа. Меня зовут Идрис, а это мой брат, Шон. Мы ищем мою… То есть, нашу сестру. Её зовут Эйрин. Она должна быть здесь, в приюте. Ей лет восемь или девять, волосы светлые, длинные, глаза ярко-карие.
Девушка слушала внимательно, но её взгляд то и дело возвращался к Шону. Она словно не могла отвести глаз от его лица, от того, что с ним сделали.
— Всё хорошо? — спросила она осторожно, — Может воды?
— Нет, благодарю, — я выдавил улыбку, — Несколько дней назад Шона подрали собаки в… Плачущем квартале. Бродячие. Мы сами оттуда. Вы там бывали?
Она покачала головой.
— Их там очень много. Бродячих. Благо всё позади. Он идёт на поправку…
Я говорил и думал о том, что лучше бы Шон подождал за углом. Но девушка вроде как поверила. Тревога в её глазах чуть притухла.
— Погодите, — сказала она, — Сейчас в приюте почти никого нет. Все младшие ученицы ушли на песнопения в Храм. Их повели воспитательницы.
У меня ёкнуло сердце. Она могла быть там. Прямо сейчас. А мы плутали вокруг, ища этот приют.
— Так вы… знаете девочку по имени Эйрин? — спросил я, желая разузнать наверняка.
— Я здесь недавно, — она виновато пожала плечами, — Ещё не всех запомнила. Девочек много, и на вид они… похожи. Я столько никогда не видела. Но если она в приюте, то сейчас точно в Храме.
— Спасибо вам, — выдавил я, стараясь не сорваться на бег прямо сейчас, — Мы пойдём.
— Да дарует вам Орн свою милость, — сказала она нам вслед.
Дверь закрылась. И мы с Шоном помчались по брусчатке обратно к рынку. Колокола Храма гудели, низко и протяжно, зовя на молитву.
Вскоре мы оказались у подножия широкой лестницы, ведущей к массивным дверям. Люди в длинных плащах и платках — священники, миряне — входили и выходили. Взглянул на Шона. Лицо бледное, но глаза готовы.
— Пойдём, — шепнул я. — Найдём её.
Мы присоединились к живой очереди, медленно текущей внутрь. У входа стояли двое стражников в тяжёлых латах, но они даже не взглянули на нас — их глаза скользили по толпе, выискивая что-то или кого-то, но явно не двух мальчишек.
Шон замер на миг, поражённый. Внутренности храма были величественными: потолок взмывал так высоко, что казался небом, выложенный мозаикой из тёмного камня. Арки, украшенные резьбой с крылатыми фигурами, чьи глаза будто следили за каждым шагом, поддерживали своды. Витражи пропускали свет, окрашивая пол в багровые и синие пятна. Это был не просто храм, а место, где вера смешивалась с чем-то древним.
Впереди разливалось пение — хоровое, нежное. Оно наполняло уши, успокаивало. Шон дёрнул меня за рукав, его глаза, обычно пустые, теперь горели вопросом: «Кто из них?» Я проследил за его взглядом и увидел группу детей в голубых фартучках, стоящих на возвышении впереди. Их было десятка два — девочки и мальчики, от совсем малышей лет восьми до подростков лет четырнадцати, чьи голоса ещё не огрубели.
Мы двинулись сквозь плотные ряды, собирая недовольные взгляды и тихие шипения. Шон был точно за мной. И мои глаза бегали по лицам детей на возвышении, но чем ближе мы подходили, тем гуще становилась толпа.
Вдруг я услышал глухой шлепок и обернулся.
Какой-то мужчина в длинном плаще, с сединой в бороде, ударил Шона ладонью по затылку:
— Куда вы только прётесь, клопы?
Я знал этот взгляд — Шон ненавидел, когда его трогали, особенно били. Но я не видел его таким уже давно. Мужчина хмыкнул и оскалился:
— Спрячь свои глаза в Храме Бога. Эти чертята в наше время совсем...
Схватил Шона за плечо и оттащил назад, пока он не сделал глупость.
— Спокойно, — шепнул я.
Под моим взглядом он поник, опустив голову. Его рот приоткрылся, и он издал тихие, хриплые звуки — не слова, но я понял: он просил прощения. Сжал его плечо крепче.
— Всё хорошо. Главное — идём дальше.
Мы продолжили протискиваться через толпу, но она становилась всё плотнее. Ближе к хору нам не пробраться — люди стояли плечом к плечу, их глаза были прикованы к поющим детям.
Эйрин должна быть здесь, но где? Там ли она?