– Ты шутишь, Мартина, – простодушно возразил я, – я прекрасно знаю, что Флоримон в своем доме – барон, он не позволит, чтобы кто-то взял над ним верх, он не то, что я. Впрочем, его Флоримондша – мягка, кротка, скромна и не самовольна, кроме того слушается его беспрекословно. Добрая женка, вся в меня, который отличался робостью, покорностью и смирением всегда!
– Может, хватит над всеми смеяться! – бросила Мартина, опустившись на колени и с новой силой и остервенелой веселостью принявшись за оконные стекла и переплеты (уж я драю-драю, ни конца ни краю).
Не останавливаясь (я наблюдал за ее работой), она перебрасывалась со мной шутками и прибаутками. Флоримон держался в глубине лавки, которую Мартина наполняла своими движениями, своей речью, своей непобедимой жизненной силой, он выглядел нахохлившимся, уязвленным, чопорным. Вечно ему не по себе в нашем обществе, и ядреные шутки, и невинные галльские присказки его ужасают, они задевают его достоинство, кроме того, он не в состоянии понять, что можно быть веселым просто потому, что ты здоров. Сам он невелик, бледноват, худоват и мрачен, любит жаловаться на все подряд, и все-то ему не так, и все не эдак, оттого, верно, что он никого кроме себя не видит и не замечает. Повязав полотенцем свою цеплячью шею, он беспокойно поводит глазами направо-налево и наконец произносит:
– Дует как на башне. Все окна открыты.
– Что поделать, я задыхаюсь, – отвечает ему Мартина.
Некоторое время Флоримон пытается не сдаваться… (Правду сказать, сквозняк знатный…) Но не выдерживает и в ярости бежит. Моя бедовая дочка поднимает голову и незлобиво и насмешливо изрекает:
– Греться пошел к своей печке.
Я лукаво поинтересовался, все ли она хорошо ладит со своим пекарем-пирожником. Она остереглась ответить нет. Такая плутовка, хоть на куски режь, не сознается, что совершила ошибку!
– А чего бы мне с ним не ладить? Этот пирожок мне по вкусу.
– О да, так и съел бы, но не мал ли пирожок на твой большой роток?
– Надобно довольствоваться тем, что имеешь.
– Лучше и не скажешь. И все ж, уверен не был бы наверняка, будь я на месте пирожка.
– Это отчего же? Ему бояться нечего, уговор известен, да и торг мой честен. А не то пусть знает – коль меня обманет, дня не пройдет, как рога-то обретет. У каждого свое добро имеется: у меня мое, у него свое. Так что будь добр, соответствуй.
– Причем до конца.
– Черт побери, посмотрела бы я на него, начни он жаловаться, что целомудренная невеста была слишком прелестна!
– Ах, чертовка, не ошибусь, сказав, что именно твой услышал глас тот сары́ч, что доставил небес приказ.
– Знаком мне не только этот сарыч, но и один старый хрыч, только без перьев. О котором ты ведешь речь?
– Ты разве не знаешь притчу, как кумушки обратились к сарычу, чтобы тот передал их просьбу Боженьке: пусть-де сразу ставит на ноженьки новорожденную детку? «Ничего не имею против» – услыхали ответку. (Он с дамами учтив). «Взамен прошу своих разлюбезных прихожанок о малом: чтобы под перины и простыни́ спать ложились женки и девицы исключительно одни. Вот доставил сарыч посланье, как услыхало наказ кумушек собранье, такая поднялась визготня – знаю, хоть и не было там меня – что птице мало не показалось, чуть без перьев не осталась.
Мартина перестала драить все подряд, присела на пол и расхохоталась.
– Старый трепач! – воскликнула она, пихнув меня по-свойски в бок. – Не просто горшочек горчицы, а балабол, балясник, балагур! Пошел вон, пошел! Язык без костей! И какая от тебя польза, скажи? Только время терять! Убирайся. И забери с собой эту бесхвостую собачонку, что путается у меня под ногами, твою Глоди, которую только что снова прогнали подальше от печки и которая, ручаюсь, уже успела запустить свои лапки в тесто (вон оно у нее на носу). Да поживей! Брысь! Оставьте нас, ребятки, нам надо работать. Не то я вас так метлой огрею…
И выставила нас за порог. Мы, довольные, отправились восвояси, держа путь к Риу. Но задержались на берегу Йонны. Смотрели, как ловят рыбу. Советы давали. И радовались, когда клевало и из зеленого зеркала реки выпрыгивала уклейка, подцепленная на крючок. Увидев на крючке наживку – извивающегося червяка, Глоди с отвращением проговорила:
– Дедушка, ему больно, его съедят.
– Что поделаешь, моя красотуля, конечно, съедят. Быть съеденным – невелика беда. Не надо об этом думать. Думай лучше о том, кто съест, о прекрасной рыбке, которая скажет: «Ох и вкусно!»