Вот я и отправился посмотреть на место, куда смог бы посадить творение своих рук, и провел там часть дня, не забыв подкрепить силы вином и пищей: ведь духовное не должно затмевать телесное. Отдав дань и тому, и другому, я двинулся в обратный путь той же дорогой, по которой пришел в замок.
Весело шагая, я дошел до пересечения дорог, и, хотя я нисколько не сомневался, по какой из них мне следует направить свои стопы, мои глаза вдруг покосились на другую дорогу, которая змеилась в полях среди изгородей в цветах.
«А неплохо было бы прогуляться в ту сторону! К лешему все эти большие дороги, которые ведут прямо к цели! Денек-то какой! И закат еще не тронул небосклона. Не будем, дружище, опережать Аполлона. Всегда успеем. У нашей клуши-крикуши от долгого ожидания язык, авось, не отнимется… Господи, как же приятно смотреть на то сливовое деревце с белой мордочкой! А что если подойти к нему… Каких-нибудь пять-шесть шагов. Смотри-ка, зефир43 срывает с него перышки, и они разлетаются, ну точно снежные хлопья. А сколько вокруг гомонящих живых существ! Да это просто чудо какое-то!.. А ручеек, что журчит, пробиваясь сквозь травку… ни дать ни взять котенок, гоняющий под ковром клубок шерсти. А пойдем-ка вслед за ним. Вот на его пути встала преграда – изгородь из деревьев. Ужо ему! Не пройдет! Ан нет, все же вывернулся, маленький хитрец. Но как ему это удалось? Да вот же, проскользнул под старыми, узловатыми, натруженными стопами вяза с обломанной верхушкой. Вы только посмотрите на этот бесстыдный водоток, экая резвонога! Но куда, черт возьми, заведет меня эта дорога?»
Наступая на пятки своей говорливой тени, я шел, рассуждая про себя о том о сем, и криводушно делал вид, что не знаю, куда заведет меня эта манящая тропка. Ну и лжец же ты, Кола! Ты Улисса похитрей, честь тебе в том и хвала. Так ли уж не знаешь ты, куда тропочка легла! Чуть из замка Ануа, знал ты это! Ну, дела! Час ходьбы и там, на ферме, в твои юные года твоя пассия жила. Кто из нас, она иль я, будет больше удивлен, может, ты, Кола Брюньон? Столько лет с тех пор прошло! А воды сколь утекло! Сталось что с ее мордашкой, все такая же милашка? Те ж ужимки и гримаски у моей зазнобы Ласки? Я готов к встрече с нею, теперь уж нет опасности, что она станет терзать мое сердце, впившись в него своими острыми зубками. Сердце мое высохло, как старая лоза. Да и остались ли у нее зубы? Ах, Ласка, Ласка, как же они сверкали, когда ты смеялась, какими были острыми, твои зубки! Ну и натешилась ты над беднягой Брюньоном! Вдоволь заставила его покружиться, повертеться, поскакать, словно кубарь44, подхлестывая его и так и эдак. И была права, ты ведь из числа невообразимых кокеток. А кем был я? Большим теленком!
Как сейчас вижу: расставив локти и разинув рот, стою я, опершись двумя руками о стену, отделяющую поместье мэтра Медара Ланьо от поместья его соседа; мэтр Ланьо – мой патрон, обучивший меня благородному искусству резьбы по дереву. А по ту сторону стены, в большом огороде, прилегающем ко двору, служащему мастерской, среди грядок с салатом-латуком и клубникой, розовым редисом, зелеными огурцами и золотыми дынями снует босоногая, с обнаженными руками и обнаженной шеей красивая проворная девушка с тяжелой шевелюрой рыжих волос, в рубашке из сурового полотна, под которой топорщатся ее упругие груди, и в короткой юбке до колен; в каждой загорелой и сильной руке у нее по лейке, полной воды, которой она поливает кучерявые головки растений, раскрывших навстречу ей свои клювики… Я тоже разинул свой клюв, который был совсем не маленьким, но от изумления и чтобы лучше видеть. Она беспрестанно двигалась: туда-сюда, то лила воду, то возвращалась к цистерне, чтобы набрать воды, опускала в воду сразу две лейки, распрямлялась, как упругая тростинка, и возвращалась к грядкам, осторожно ступая по мокрой земле своими сообразительными ногами с длинными пальцами, которые, казалось, ощупывали мимоходом крупные созревшие ягоды. У нее были круглые и крепкие, как у юноши, колени. Я прямо-таки пожирал ее глазами. Она же как будто не замечала, что я смотрю на нее. Но в какой-то миг приблизилась к стене и, опорожняя лейку, стрельнула в меня глазами… Ай! Я заглотнул наживку, да еще и угодил в сети. Верно говорится: «Бабий глазок, что мизгирь, – раз и в паутину уволок»! Только меня укололо, я давай биться, метаться… Да поздно! Я так и остался трепыхающейся мухой, распластавшейся на стене с прилипшими к ней крылышками… А ей больше не было никакого дела до меня. Присев, она принялась рассаживать саженцы капусты. И лишь время от времени боковым зрением хитрющая зверушка убеждалась, что добыча по-прежнему в ловушке. Я понимал, что она потешается надо мной и как ни убеждал себя: «Бедняга, уходи, она издевается над тобой», видя, что она смеется, и сам смеялся. Ну и видок у меня, должно быть, был!.. Дурак дураком. Как вдруг она сделала прыжок! Перескочила через одну грядку, через другую, через третью, побежала, снова прыгнула, поймала на лету пушинку одуванчика, которая плавно плыла, подчиняясь воздушному потоку, и, помахав рукой, бросила на бегу, повернувшись ко мне: