Как ни велика была моя досада, я смеялся над тем, что она вытворяла. А Пинон, этот вьючный осел, знай только бил ногой землю от нетерпения. Он бранился, беленился, гневился, грозился, ярился. Он был неспособен оценить шутку, если не сам ее сочинил (в этом случае никто кроме него ее не понимал, но он смеялся за троих). А бессердечная красотка, словно муха на молоке, развлекалась, упивалась исторгаемой влюбленным в нее ослом бранью; его повадка отличалась от моей в сторону грубости; и хотя эта галльская девушка, хитрая шельма, резвушка и вертушка, была ближе мне, чем ревущему скоту, который артачился, взбрыкивал, взлягивал, она просто так, удовольствия ради, из любви к новизне и для того, чтобы насыпать мне на хвост соли, только к нему обращала полные обещаний взгляды и призывные улыбки. Но когда доходило до того, чтобы сдержать свои обещания, и он, мякинная голова и фанфарон, готовился трубить в фанфары, она смеялась ему прямо в лицо и оставляла его ни с чем. Я тоже, разумеется, смеялся, а Пинон в досаде оборачивал против меня свою ярость и подозревал меня в том, что я украл у него его красотку. Случилось так, что однажды днем он без обиняков попросил меня уступить ему место.
– Брат, я и сам собирался просить тебя о том же, – ласково ответил я.
– В таком случае, брат, придется решить вопрос с помощью кулаков.
– Я уж и то думал, да только, Пинон, тяжело мне это.
– А мне еще тяжелее, мой Брюньон. Уходи, будь добр, довольно одного петуха на курятник.
– Согласен с тобой, уходи ты, потому как курочка моя.
– Твоя! Врешь! – закричал он. – Сиволапый обалдуй, мужлан, простоквашник! Она моя, я ее крепко держу, никто другой ее не отведает.
– Мой бедный друг, – молвил тогда я. – Ты в зеркало на себя смотрелся? Простофиля овернский, брюквоед, да куда тебе! Рылом не вышел! Этот сладкий бургундский пирог мой, он мне по нраву, я на него нацелился. На твою долю ничего не останется. Ступай к своим репам.
Так, слово за словом, мы дошли до кулаков. Хотя и скрепя сердце, поскольку любили друг друга.
– Послушай, Брюньон, оставь ее мне. Она меня выбрала, – снова начал он.
– И не думай, она выбрала меня, – ответил я.
– Давай спросим у нее. Отвергнутый уйдет.
– Договорились! Пусть выбирает!..
Да, но как это сделать? Как попросить девушку выбрать? Для нее слишком большое удовольствие заставлять ухажеров ждать, когда она выберет, мысленно примерять к себе то одного, то другого и не останавливать свой выбор ни на том, ни на другом, а поджаривать их обоих на огне… Просто немыслимо заставить ее сделать это! Когда мы завели с ней об этом разговор, Ласка отвечала нам взрывом хохота.
Так ни с чем вернулись мы в мастерскую и скинули наши блузы.
– Другого не дано. Придется биться не на жизнь, а на смерть.
Перед самым поединком Пинон попросил:
– Обними меня!
Мы дважды расцеловались.
– Ну, а теперь к бою!
Ну и пошло-поехало. Мы оба себя не жалели, вкладывались по полной. Пинон дубасил меня так, что у меня черепушка съезжала на глаза, я же потрошил его брюхо, нещадно пиная его коленями. Нет злейших врагов, чем друзья. Через несколько минут мы оба были в крови, струйки крови, похожие на выдержанное бургундское, текли у нас из носа… Право слово, не знаю, чем бы все это закончилось, один из нас наверняка бы укокошил другого, если бы, на наше счастье, переполошившиеся соседи и мэтр Медар Ланьо, возвращавшийся домой, не растащили нас. Это было нелегко, мы были словно два вцепившихся друг в друга мертвой хваткой пса, пришлось стегать нас. Мэтр Медар вооружился бичом, предназначенным для волов, и хлестал нас до тех пор, пока не образумил. Хлестанешь как следует бургундца, который заблажил, глядишь, он и остыл. Начистили мы друг другу рыло, зубы пересчитали, пора было и честь знать, внимать доводам разума. Если честно, когда мы взглянули друг на друга, обоим стало ясно: гордиться нам нечем. И тут в огород пустили третьего козла.
Это был здоровый рыжий детина, мельник по имени Жан Жифляр, с головой, круглой как шар, с глубоко посаженными глазенками и толстыми щеками; тот еще тертый калач, а вид всегда такой, как будто он олень-трубач.