Он так весь и расцвел. Ничто так не нравится, как ежели тебя нахваливают за талант, которого ты почти совсем лишен.
– Хорошо, господин пустомеля. Оставим мою суму, заглянем лучше в твою. Догадываюсь, что ты неспроста сюда заявился.
– И опять вы отгадали! Все люди для вас словно из стекла, вы их видите насквозь. Да вы прямо как Господь Бог читаете в наших сердцах.
Я вынул из упаковки и представил его очам две работы рук своих, а также одну итальянскую вещицу (Фортуну-возницу), купленную в Мантуе, которую сдуру взял да и выдал тоже за свою. Их хвалили, но сдержанно… А потом показал (медальон с отроковицей), творение собственных рук, которое выдал за итальянскую работу (и чего ради я устроил такую путаницу!) Что тут началось! Восхищению не было конца! Охали, ахали, млели от восторга. Майбуа с вытаращенными глазами говорил, что видит в ней отражение латинского неба, дважды благословенной земли богов, Иисуса и Юпитера. Господин д’Ануа, который от всех этих определений даже перешел на крик, отсчитал мне за нее тридцать шесть дукатов, тогда как за «Фортуну» всего три.
К вечеру мы отправились домой. По дороге, чтобы повеселить честную компанию, я рассказал о том, как однажды в Кламси наведался господин герцог де Бельгард, желавший пострелять птиц. Этот добрый сеньор не видел ничего в четырех шагах. В мою задачу входило, как только он выстрелит, подбросить деревянное чучело птицы, а после быстро и ловко подать ему птицу, сраженную выстрелом в самое сердце, но не им. Все много смеялись; вслед за мной каждый в свою очередь выболтал что-то о той или иной особенности наших господ… Ох, уж эти мне знатные господа! Вот бы, когда они так царственно скучают, кто-нибудь рассказал им, до чего же они для нас забавны!
Что касается проделки с медальоном, я дождался, когда мы оказались дома, за закрытыми дверьми, и только тогда поведал о ней своим. Узнав об этом, Флоримон горько попрекнул меня за то, что я продешевил при продаже итальянской вещицы, выданной за свою, ведь им так понравилась другая, к тому же столь щедро оплаченная ими, притом что вовсе не была итальянской. На что я ответил, что посмеяться над кем-то – всегда готов, но надувать – нет! Он все не мог угомониться и в сердцах спрашивал, что мне за корысть веселиться за свой счет, что за польза над людьми смеяться, если от этого в кармане и не думает прибавляться?
Тогда Мартина, моя кровиночка, ответила ему мудрей не придумаешь:
– Флоримон, Флоримон, что же ты за пустозвон! повелось так испокон, все мы в нашем семействе всегда всем довольны, всем довольствуемся и вдоволь потешаемся над самодовольными и недовольными. Так что, мой милый, возьми тебя угомон! Именно этому ты обязан тем, что не носишь рога… пока. Хоть и нет для того препон. Зная, что я могу наставить их тебе в любой момент, я испытываю такое удовольствие, что обхожусь без этого… Тебе не о чем жалеть! Это все равно, как если бы рога у тебя были. Улитка, втяни свои рожки, я вижу их тень на порожке.
VII
Чума
Первые дни июля
Вот говорят: «От нас беда пешком плетется, а к нам верхом несется». К нам она попала со скоростью удалой тройки. В понедельник на прошлой неделе случай чумы был отмечен в Сен-Фаржо. Дурное семя быстро прорастает. К концу недели число заболевших достигло десяти. Затем, вчера, приближаясь к нам, чума объявилась в Куланж-ла-Винез. Ну и переполох поднялся! Все смельчаки пустились наутек. Мы же собрали своих детей, живность и жен и отправили их подальше в Монтенуазон. Какой-то толк и от беды бывает. В моем доме стало тихо. Флоримон же, трус, каких мало, отбыл вместе с женщинами под тем предлогом, что не может оставить свою Мартину, которой скоро рожать. Немало богатых господ нашли веские основания, чтобы запрячь повозки и отправиться на прогулку: денек, видите ли, показался им неплохим, чтобы понаблюдать за полевыми работами.
Мы, те, кто остался, заделались шутниками. Высмеивали всех, кто предпринимал какие-то предосторожности. Господа эшевены выставили посты у городских застав, на дороге из Оксера, со строжайшим приказом гнать всех вилланов и бродяг, пожелавших бы проникнуть в наш город. Прочим, тем, что с гребешками и с мошнами, пришлось подвергнуться осмотру трех наших лекарей – мэтра Этьена Луазо, мэтра Мартена Фротье и мэтра Филибера де Во, для отпора заразе снабженных клювастой маской, набитой лекарственными травами, и очками58. Ох и посмеялись же мы над этим их одеянием; мэтр Мартен Фротье, добряк, не смог оставаться серьезным. Он сорвал свой клюв, говоря, что не собирается заниматься чепухой и не верит в этот вздор. Но вскоре скончался. Правда и то, что мэтр Этьен Луазо, который верил в свой клюв и ложился спать, не снимая его, тоже как миленький отправился к праотцам. Только один избежал смерти – мэтр Филибер де Во, более предусмотрительный, чем его собратья: он бросил не свой клюв, а место работы… Однако я перескочил через многие этапы истории и оказался в самом ее конце, еще не довершив и вступления! Начнем сначала: где хвост – начало, там голова – мочало, начинай сказку сначала.