В общем, мы из себя строили Ричардов Львиное Сердце. И были так уверены, что чума не окажет нам чести заглянуть в наши дома! У нее был тонкий нюх, как говорили; запах наших кожевенных мастерских отпугивал ее (всякому известно, нет ничего более здорового.) Последний раз, когда она наведалась в наши края (было это году эдак тысяча пятьсот восьмидесятом, мне тогда было столько же, сколько старому быку, – четырнадцать), она сунула было к нам нос, но принюхалась и была такова. Тогда же жители Шатель-Сенсуар, недовольные своим заступником, великим святым Потенцианом, который плохо их ограждал от болезни, выставили его за дверь, взяли на пробу другого, потом третьего, потом еще одного, ну, в общем, семь раз меняли святых, останавливая выбор то на Савиньяне, то на Перегрине, то на Филиберте, то на Иларии (позубоскалили мы тогда знатно!) Дошло до того, что, не зная уже, какому святому вверить себя, они (вот шутники!) вместо святого Потенциана стали молиться святой Потенциане.
Мы вспоминали эту историю снова и снова, смеялись, молодцы, храбрецы, гордецы и вольнолюбивые шельмецы. Чтобы показать, что мы не верим во всякие там суеверия, а заодно и лекарям и эшевенам, мы храбро шли к заставе Шастело и беседовали там поверх рва с теми, кто оставался на том его берегу подобно севшим на мель кораблям. Из удальства некоторые из нас даже находили способ вырваться за оцепление и распить бутылочку в ближайшей таверне с кем-нибудь из тех, у кого перед носом закрылись ворота в рай, или даже с одним из ангелов, охраняющих эти ворота (те не относились к своим обязанностям всерьез). Я делал, как они. Мог ли я оставить их одних? Мог ли я вынести, что другие у меня под носом чудесят, куролесят и вместе пробуют на вкус свежие новости и молодое вино? Да я бы сдох с досады.
Как-то раз, повстречав одного землепашца в летах, моего старого знакомца, папашу Гратпена из Майи-ле-Шато, я отправился с ним выпить. Это был весельчак, круглый, толстый, красный и ширококостный, который так и лоснился на солнце от пота и здоровья. Он еще пуще моего строил из себя героя и слышать не желал ни о какой болезни, утверждая, что это не более, чем выдумка эскулапов и что только горехваты становятся жертвами, да и то от страха.
– Вот тебе даром мой рецепт, – сказал он.
Мы целый час провели с ним лицом к лицу. У него была привычка хлопать собеседника по руке и теребить то за ляжку, то за локоть. Тогда я об этом и не думал. А вот на следующий день мне это аукнулось.
Первое, о чем сообщил мне поутру мой подмастерье, было:
– Знаете, хозяин, папаша Гратпен окочурился…
Ох и струхнул я, аж холодок по спине прошел.
– Мой бедный друг, – сказал я сам себе, – болезнь – это тебе не сапог, с ноги не скинешь, кончилась твоя песенка, недолго уж…
Я направился к своему верстаку и стал что-то выпиливать, чтобы развеяться, но поверите ли, в голове крутилось одно и то же:
– Дубина ты стоеросовая! Это тебя научит, как умничать.
Но на то мы и бургундцы, мы не таковы, чтобы ломать себе голову по поводу того, что следовало сделать третьего дня. Мы живем сегодняшним днем. Клянусь святым Мартином, будем и дальше придерживаться этой повадки! Нужно защищаться. Враг меня еще не поимел. В какую-то минуту я подумал было обратиться за советом в лавку святого Косма (то есть, к лекарям!). Но поостерегся. Несмотря на охватившее меня беспокойство, я сохранил довольно здравого смысла, присущего уроженцам Бургундии, чтобы не сделать этого, и сказал себе:
– Сынок, да ведь доктора знают не больше нашего. Денежки твои прикарманят и за твои же кровные отправят тебя в чумной лагерь, где ты уж наверняка заразишься чумой и отбросишь копыта. Поостерегись говорить им хоть что-то! Ты же не спятил, надеюсь? Если уж помирать пришла пора, так мы и без них с этим справимся. Черт побери, говорится же: «Будем живы назло врачам, покуда не придет черед закрыться навек нашим очам».