IX
Сожженный дом
Середина августа
Стоит ли писать об этом дне? Это черствый кусок. Он еще не переварен. Ну же, старик, не вешай нос, так он легче усвоится.
Летом дождь да ненастье – наш прибыток да счастье. Если так, то я должен был бы стать богаче Крёза81, ан нет, этим летом вода хлестала, а я остался без порток, как Иоанн-Купала. Стоило мне выпутаться из двойного испытания – Глоди оправилась от болезненного забытья, а моя старуха от земного житья-бытья, – как силы, управляющие мирозданием (видать, там наверху есть какая-то особа, что злится на меня, черт побери! В чем моя вина? Неровно ко мне дышит, вот и мотыжит!), нанесли мне тяжелейший удар, после которого я остался наг, гол как сокол и перемолот с кончиков пальцев до самых бровей, хоть (и это главное) не лишился самих костей.
Болезнь не забрала у меня мою внучку, но я не спешил возвращаться домой и оставался подле нее, еще больше, чем она сама, наслаждаясь ее выздоровлением. Видеть заново обретающего свое здоровье ребенка – все равно что присутствовать при сотворении мира; вселенная представляется вам только что вылупившейся из яйца и питающейся молоком. Словом, я слонялся без дела, вполуха прислушиваясь к новостям кумушек, идущих на рынок. И вот однажды одно из известий зацепило меня, и я, как опытный осел, упреждающий дубинку погонщика, насторожился. Я услышал, что огонь занялся в Кламси в предместье Бёврон и что дома пылают, как хворост. Больше ничего разузнать не удалось. С этой минуты я тоже был как на углях из солидарности с собственным очагом.
– Брось беспокоиться! Дурные вести скоры, как ласточки. Если бы что-то с твоим домом стряслось, ты бы уже знал. О твоем доме и речи нет. В Бёвроне и без тебя довольно ослов… – говорили мне.
Но меня было уже не удержать.
– Мой дом горит… Я чувствую запах гари… – сказал я себе, взял свой посох и отправился в дорогу. – Какая же я безмозглая скотина! – ругал я себя.
И впрямь, впервые покинул я дом, не припрятав в надежном месте свое добро. Раньше при приближении врагов я переносил внутрь городской ограды, на другую сторону реки своих домашних божков, денежки, изделия, которыми я горжусь больше всего, инструменты, предметы мебели и мелочи, некрасивые, загромождающие пространство, но с которыми не расстанешься ни за что на свете, потому как они – реликвии нашего убогого счастья… На этот раз я все это оставил…
Я слышал, как моя старуха с того света разносила меня за нерадивость, а я ей возражал:
– Это ты виновата, ради тебя я в такой спешке все бросил!
После того как мы с ней поцапались (по крайней мере, было чем заняться часть пути), я попытался убедить ее и себя, что волноваться нет причин. Но несмотря ни на какие уговоры, мысль о несчастье, словно муха, не оставляла меня; я никак не мог отделаться от нее и видел ее сидящей у себя на кончике носа; холодный пот стекал у меня по спине. Шел я бодро. Вот уж Вилье остался позади, я стал подниматься по поросшему лесом длинному косогору, и тут увидел движущуюся мне навстречу повозку, а в ней папашу Жожо, мельника из Муло; узнав меня, он остановил лошадь, взмахнул кнутом и прокричал: