Так я стенал, страдая, тут было все – и уязвленная гордость, и ущемленное чувство независимости, и привязанность к своим, ко всему, что я любил, к воспоминаниям о прошлом, превратившимся в дым, ко всему, что было в моей жизни хорошего и плохого; мне было ясно: что бы я ни предпринял, как бы ни хорохорился, ни бунтовал, другого пути у меня отныне нет. Признаться, вел я себя отнюдь не как философ-стоик. Я чувствовал себя жалким, как дерево, которое срубили под корень.
Сидя на придорожном столбе, как на горшке, я искал, за что бы ухватиться, и недалеко от себя увидел просвечивающую сквозь ветви деревьев, окаймлявших аллею, башенку с зубцами. И вдруг вспомнил все прекрасное, что за двадцать пять лет изготовил для замка Кюнси: мебель, настенные панели, скульптурную лестницу, все, что добрый хозяин замка сеньор Фильбер заказал мне… Знатный оригинал! Порой он чертовски бесил меня. Как-то раз он заказал мне вырезать из дерева его любовниц в костюмах Евы, а его самого в костюме Адама – развеселого, галантного, такого, каким он был уже после появления змея. А в оружейной зале ему вздумалось оленям на трофеях83 придать черты лица обманутых мужей из наших краев. Ну и посмеялись же мы тогда… Но угодить этому чертяке было непросто. Только кончишь, давай переделывай заново. А вот чтоб оплатить… Ну да ладно! Он был способен любить прекрасное, воплощенное как в дереве, так и в живом человеке, и почти одинаковым образом (так и надо: произведения искусства следует любить так же, как возлюбленную: сладострастно, и душой и телом). А ежели этот скаред мне не заплатил сполна, так он ведь меня спас! Там от меня ничего не уцелело, здесь – другое дело, здесь мне удалось выжить. Дерево моей жизни погублено, но плоды его остались, и они укрыты от морозов и огня. Мне захотелось увидеть их, чтобы вгрызться в них зубами и заново ощутить вкус жизни.
Я вошел в замок. Меня там хорошо знали. Хозяина дома не было; под тем предлогом, что мне нужно снять мерки для новых работ, я пошел туда, где – как я знал – находились мои дети. Я не видел их несколько лет. Покуда художник чувствует силу в чреслах, он порождает и не думает о том, что породил. Впрочем, в последний раз, когда я захотел войти в замок, господин де Кюнси со странным смешком не позволил мне этого. Я подумал, что он укрывает у себя какую-нибудь непотребную женщину или чужую жену, а поскольку был уверен, что это не моя, то и не забеспокоился. Да и потом оно разумнее не спорить с причудами владетельных скотов. В Кюнси никто и не пытается понять своего хозяина: он слегка чокнутый.
Я стал весело подниматься по лестнице. Но не сделал и десяти шагов, как, подобно Лотовой жене84, остолбенел. Виноградные гроздья, ветви персиковых деревьев, цветочные гирлянды, воплощенные мною в дереве и увивавшие лестничные перила, были дико исполосованы ножом. Я не верил своим глазам и, вцепившись в несчастных калек, ощущал под пальцами очертания нанесенных им ран. Испустив стон, задохнувшись, я взлетел вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки и дрожа при мысли о том, что мне предстояло увидеть!.. Но увиденное превзошло худшие ожидания.
В столовой, оружейном зале, в спальне все фигуры, вырезанные мною на мебели и на панелях, были кто без носа, кто без руки, кто без ноги, кто без фигового листа. На сундуках, на каминах, на стройных бедрах скульптурных колонн теснились ряды глубоких ран: вырезанное ножом имя хозяина, какая-то дурацкая мысль, пришедшая ему в голову, или же дата и час совершения этого Геркулесова труда. Я заглянул в длинную галерею. Живот моей любимицы обнаженной красотки Йоннской нимфы, опирающейся коленом на шею косматой львицы, послужил мишенью при стрельбе из аркебузы. И повсюду, там и сям, виднелись следы от ударов, надрезы, пятна чернил или крови, пририсованные усы или нецензурные надписи, а на полу валялись куски дерева и стружка. Словом, все то, что скука, одиночество, ерничество и глупость могут нашептать непристойному богатому выродку, который не знает, чем ему заняться в своем замке и который сам по себе полное ничтожество, умеющее разве что разрушать, предстало моим очам… Будь он рядом в эту минуту, я бы, кажется, убил его. Из моей глотки доносились лишь стоны и хрипение. Я надолго лишился дара речи. К голове прилила кровь, шея побагровела, вены на лбу вздулись, я вылупил глаза, как рак. Наконец, нескольким ругательствам удалось-таки вырваться наружу. И вовремя! Еще немного, и я задохнулся бы… Стоило им прорвать заслон, уж я дал себе волю, черт побери! Минут десять кряду, не переводя дух, поминал я всех богов, изливая свой гнев: