– Ах ты, паскуда, – кричал я, – и нужно же было такому случиться, чтобы я привел в твою кабанью берлогу своих прекрасных детей, чтобы ты мучил, кромсал, насиловал, осквернял их, глумился над ними, мочился на них! Увы! мои малютки, порожденные в радости, вы, в ком я рассчитывал видеть своих наследников, кого я создал здоровыми, крепкими и упитанными, наделенными формами, у кого имелось все, что положено иметь, вы, изготовленные из дерева таких пород, что вам бы жить и жить, в каком состоянии нашел я вас: хромыми, изувеченными, и там и тут, и сверху и снизу, и спереди и сзади, и с носовой части и с кормы, и с чердака и с погреба, исполосованными шрамами больше, чем банда старых разбойников, возвращающихся с войны! И надо же мне было стать отцом этого народца из божедомья!.. Боже правый, услышь меня, даруй мне милость (может, моя просьба кажется тебе чрезмерной) попасть не в рай, когда я помру, а в ад, поближе к вертелу, на котором Люцифер поджаривает души проклятых, чтобы я сам, своей рукой поворачивал тот шампур, на который будет нанизан через зад палач моих деток!
Я стоял и смотрел на все это, когда старый Андош, знакомый лакей, попросил меня прекратить стоны и проклятия… Подталкивая меня к двери, добрый старик пытался утешить меня:
– Ну можно ли из-за каких-то деревяшек доводить себя до такого состояния! А что бы ты сказал, если бы тебе пришлось жить, как нам, с этим безумцем? Не лучше ли, чтобы он развлекался (это его право) с деревяшками, за которые он тебе заплатил, чем отыгрывался на таких добрых христианах, как ты и я?
– Да пусть он тебя колотит! Думаешь, я бы не предпочел, чтобы меня выпороли, лишь бы не трогали один из этих кусков дерева, которые, благодаря моим пальцам, ожили? Человек – ничто, порождение его духа свято. Втройне убийца тот, кто убивает произведение искусства!..
Я мог бы много чего наговорить в том же духе и столь же красноречивого, но понял, что мой слушатель ничего не понял и что я был для него почти таким же сумасшедшим, как и его хозяин. И поскольку в эту минуту, уже будучи на пороге, я обернулся, чтобы в последний раз окинуть взором зрелище поля битвы, мысль о том, как все это смешно: и безносые боги, и Аттила, и Андош с его кроткими глазами, в которых сквозит жалость ко мне, и я сам, здоровый детина, с пеной у рта стенающий и произносящий монолог перед балками, словно молния, пронеслась в моем мозгу… фррр… так что, моментально забыв о своем гневе, я рассмеялся прямо в лицо опешившему Андошу и вышел.
И вот я иду по дороге.
– На этот раз они меня достали. Я пригоден только на то, чтоб меня закопали. У меня не осталось ничего, кроме моей шкуры… Да, но, черт бы их всех побрал, еще и то, что внутри. Как у того осажденного, который в ответ на угрозу убить его детей, ответил: «Если хочешь, убивай! У меня есть инструмент, чтобы произвести на свет других», у меня тоже есть инструмент, его у меня не отобрали и не могут отобрать… Мир – это бесплодная равнина, в которой там и сям раскиданы пшеничные поля, засеянные нами, художниками. Земные и небесные твари склевывают семена, питаются с этих полей и вытаптывают их. Неспособные созидать, они только и могут, что убивать. Грызите и рушьте, скоты, попирайте ногами мою пшеницу, я выращу другую. Колос зрелый, колос мертвый, что мне до жатвы? В недрах земли просыпаются новые семена. Я буду тем, что будет, а не тем, что было. А коль придет час, когда силы мои угаснут, когда мне станут изменять мои глаза, мои мясистые ноздри и моя глотка, в которую вливают вино и в которой так ловко подвешен мой язык, угомон его возьми, когда мои руки будут что плети, а пальцы онемеют, когда останется лишь воспоминание от моей силушки, а в лице не будет ни кровинушки, да и в чердаке будет пусто… в этот день, Брюньон, тебя уже не будет. Не беспокойся! Можно ли себе представить Брюньона, который не чувствует, не созидает, не смеется и не лезет вон из кожи? Конечно нет, это значит, что от Брюньона остались одни штаны. Можете их сжечь. Забирайте мое отрепье…