С такими-то мыслями – где наша не пропадала, эхма! – добрел я до вершины холма, и, поигрывая своим посохом (я уж воспрял духом наперекор всем заварухам), увидел бегущего мне навстречу со слезами на глазах белокурого мальца; это был мой подмастерье Робине, прозванный нами Бине. За работой этот мальчонка тринадцати лет больше внимания уделял мухам, чем секретам ремесла, и старался проводить время за пределами мастерской, бросая плоские камешки по поверхности воды или глазея на икры проходящих мимо девчонок. Я раз по двадцать на дню награждал его подзатыльником. Но он был ловкий, как обезьянка, и хитрющий, а его руки были под стать ему: росли откуда надо; несмотря ни на что, я любовался его всегда открытым ртом, зубками, как у грызуна, худыми щеками, пронырливыми глазками и вздернутым носом. А он, пройдоха, знал это! Сколько бы я ни заносил над ним кулак, ни метал гром и молнии, он видел смех, затаившийся в уголках глаз грозного Юпитера. Получив замакушину, он спокойно, как ослик, встряхивал головой, а потом снова принимался за свое. Это был всем бездельникам бездельник.
Потому-то я так удивился, увидев его в образе фонтанного тритона, с огромными, как груши, слезами, капающими из глаз, и соплями, текущими из носа. Он буквально бросился на меня, обхватил меня поперек живота и обмочил мне весь низ, ревмя ревя. Ничего не понимая, я проговорил:
– Эй, да что с тобой! Как ты себя ведешь с хозяином! Ну-ка отпусти! Черт побери, сначала нужно высморкаться, а уж потом обниматься…
Но вместо того, чтобы послушаться, он, продолжая обнимать меня, словно сливовое дерево, сполз вниз, к моим ногам, и заревел еще пуще. Я забеспокоился:
– Ну, ну, малыш! Встань! Что ты?
Я взял его за руки, поднял… оп-ля!.. и тут увидел, что одна рука у него забинтована, кровь проступает сквозь тряпку, одежда превратилась в лохмотья, а брови обожжены.
– Ты еще что-нибудь натворил, шельмец? – поинтересовался я, уже забыв о своей беде.
– Хозяин, такое горе! – простонал он.
Я усадил его рядом с собой на пригорке.
– Ты будешь говорить?
– Все сгорело! – прокричал он и снова залился слезами.
И тут я понял, что все это большое горе – из-за меня, из-за пожара; и не могу выразить, до чего мне это было приятно.
– Бедняжка, так ты из-за этого так убиваешься? – спросил я.
– Мастерская сгорела, – повторил он, думая, что до меня не дошло.
– Ну да, новость-то не нова, знаю! Мне уже раз десять за час о ней все уши прожужжали. Что тут скажешь? Беда, да и только!
Он успокоился и уставился на меня. Было видно, что он очень переживает.
– Выходит, дрозд ты эдакий, дорожил своей клеткой, притом что только и думал, как из нее выпорхнуть? Ладно, небось, отплясывал с другими вокруг пожарища, плутишка. (Говоря так, я ничуть в это не верил).
– Вранье, – возмутился он, – чистое вранье, я сражался. Все, что можно было сделать, чтобы остановить огонь, хозяин, мы сделали, но нас было только двое. И захворавший Канья (это был мой второй подмастерье) вскочил с постели, хотя его била лихорадка, и встал перед дверью дома. Но попробуй останови стадо свиней! Нас смели, растоптали, отпихнули, отбросили. Как мы ни отбивались, как ни брыкались, они прошлись по нам столь же неотвратимо, как река, стоит открыть шлюзы. Канья поднялся, бросился за ними вдогон: они его чуть не уложили на месте. Пока они дрались, мне удалось пробраться в горящую мастерскую… Боже мой, как она пылала! Огонь занялся сразу повсюду, было похоже на то, как горит факел: языки пламени, раскаленные добела, алые, со свистом удлиняются и плюют в вас искрами и дымом. Я плакал, кашлял, меня начало припекать, я думал: «Робине, ты превратишься в кровяную колбасу!»… Тем хуже, посмотрим! Гоп! Я разогнался и, как на Ивана-Купалу, прыгнул через огонь, штаны на мне загорелись, и меня стало поджаривать. Я упал в кучу стреляющих стружек. Они выстрелили и мною, я подпрыгнул, споткнулся и вытянулся, ударившись головой о верстак. Потерял сознание. Но не надолго. Вокруг слышалось гудение пламени, а эти скоты пустились в пляс, и всё плясали и плясали вокруг горящей мастерской. Я попробовал встать, снова упал, приподнялся на руках и тут увидел в десяти шагах от себя вашу маленькую святую Магдалину, чье обнаженное тулово, завернутое в ее же волоса, такое милое, пухленькое, уже лизали языки пламени, и закричал: «Стойте!» Я бросился к ней, схватил ее, ладонями загасил ее уже объятые огнем хорошенькие ножки и прижал к себе; дальше, право слово, не помню, что было дальше, я целовал ее, плакал и повторял: «Сокровище мое, ты со мной, не бойся, я с тобой, ты не сгоришь, даю тебе слово! И ты помоги мне! Мадленушка, мы спасемся…» Больше нельзя было терять ни минуты… бам!.. потолок стал обваливаться! Воротиться назад было уже невозможно. Мы с нею оказались возле круглого оконца, выходящего на реку; я разбил кулаком стекло, и мы пролезли в отверстие, как в обруч: места хватило как раз для нас двоих. Я кувырком скатился по склону и с головой ушел под воду. Слава богу, в этом месте Бёврона не глубоко, и дно илистое и вязкое, так что Магдалина осталась цела. Мне же не так повезло: не выпуская ее из рук, я угодил головой в ил, как в горшок, и застрял там, наевшись и напившись досыта. Но все же вылез, и вот мы здесь, без дальних слов, перед вами! Хозяин, простите, что не удалось сделать для вас больше.