– Я сам с ним разберусь!
Они замерли. Несчастный, голый, розовый, как поросенок, Ракен дрожал от страха и холода. Я сжалился над ним.
– Ладно уж! Надевай штаны! Изрядно полюбовались мы твоей задницей, любезный!
Мои товарищи зашлись в хохоте. Я воспользовался передышкой, чтобы вразумить их. Загнанный зверь тем временем приходил в себя, стуча зубами и недобро поводя глазами, понимая, что опасность проходит стороной. Когда он оделся, уже уверовав в то, что его освежуют, но не прямо сейчас, храбрость вернулась к нему, и он принялся дерзить, как только не называя нас, – в том числе мятежниками, – и угрожая нам судом за оскорбление должностного лица.
– Ты больше не являешься им. Я снимаю тебя с должности, – проговорил я.
Тут он обратил свой гнев на меня. Желание отомстить одержало в нем верх над осторожностью. Он заявил, что хорошо меня знает, что это мое подстрекательство свернуло набекрень нетвердые мозги этих бунтовщиков, что вся ответственность за их деяния ляжет на меня, что я преступник. Захлебываясь яростью, хрипя и шипя, он вывалил на мою голову кучу дерьма.
– Прикончить его? – спросил Ганьо.
– Черт тебя догадал разорить меня, Ракен. Тебе хорошо известно, мерзавец ты этакий, что не в моих силах тебя повесить, меня заподозрят в том, что я мщу за свой сожженный дом. Пеньковая веревка в качестве воротничка была бы тебе очень к лицу. Однако оставим другим заботу о твоем убранстве. С тебя не убудет, погоди, все впереди. Главное – это то, что ты у нас в руках. Ты больше ничто. Мы лишаем тебя твоей роскошной, полагающейся тебе по должности мантии. Сами беремся за штурвал и садимся на весла.
– Знаешь ли ты, Брюньон, чем рискуешь? – залепетал он.
– Знаю, дружок, своей головой. И ставлю ее на кон в игре под названием поддавки. Я проигрываю, город выигрывает.
Мы отвели его в тюрьму. Он нашел там нагретое местечко, которое ему уступил старый сержант, угодивший туда за три дня до этого за то, что ослушался его приказа. Приставы и привратник ратуши после того, как дело было сделано, все как один заявили, что так ему и надо и что они всегда знали: Ракен – предатель. Хорошо думать сидя сложа руки!
До этих пор наш план действий продвигался подобно рубанку, скользящему по ровной доске, не встречая ни сучка ни задоринки. Я только диву давался: «А где же прячутся злоумышленники?», как вдруг раздался крик: «Пожар!». Черт побери, стало ясно, что грабеж продолжается, но в другом месте.
Запыхавшийся человек на улице рассказал нам, что банда разбойников опустошает склады Пьера Пуллара в квартале Бетлеем, за заставой, у башни Лурдо: громит, поджигает, беспробудно пьянствует.
Я обратился к товарищам:
– Ежели им недостает скрипок для танцев, мы готовы!
Мы отправились на холм Мирандола. С террасы просматривался как на ладони весь нижний город, над которым в ночной тьме поднимался адский шум шабаша. На башне Святого Мартина бил, захлебываясь, набат.
– Друзья, придется спуститься в преисподнюю, – сказал я. – Будет жарко. Готовы ли мы? Но для начала нужно выбрать вождя. Кто станет им? Ты, Сосуа?
– Нет, нет и нет, – попятившись, открестился он. – Не хочу. Довольно уж того, что я здесь, в полночь, и обязан разгуливать с этим старым мушкетом. Что мне повелят, что будет нужно, я сделаю, а возглавлять, покорно благодарю! Принимать решение – боже упаси…
– Так кто тогда?
Никто не шелохнулся. Знаю я этих птиц! Разговоры разговаривать, в чем-то принять участие – еще куда ни шло. Но взять на себя ответственность… тут их никого днем с огнем не найдешь. У простого обывателя вошло в привычку ловчить с жизнью, колебаться, семь раз отмерять, прежде чем потратиться на что-то, торговаться, пока не упустишь либо случай, либо товар! Случай был ими упущен, я поднял руку.
– Если никто не хочет, что ж, я готов.
– Да будет так! – провозгласили они.
– Да только уж чур слушаться меня без разговоров этой ночью! Иначе нам конец. До утра я ваш единственный главарь. Судить, прав ли я, будете завтра. По рукам?
– По рукам, – ответили все как один.
Мы спустились с холма. Я шел впереди. Слева от меня Ганьо. Справа я поставил Барде, городского глашатая, он нес барабан. У входа в предместье на Заставной площади мы столкнулись с толпой развеселых людей – женщин, парней и девушек, которые добродушно, семьями, не спеша направлялись к месту грабежа. Было похоже на праздничное шествие. Иные хозяйки захватили с собой корзины, как в базарный день. Они остановились и расступились, чтобы пропустить наш отряд, не понимая, зачем мы здесь, а затем безотчетно последовали за нами, не отставая от нас. Один из них, цирюльник Перрюш, с бумажным фонариком в руках, приблизил его к моему лицу, узнал меня и сказал: