Все мы рьяно взялись за работу. Работа, как губка, впитывает стыд и горе. Работа душу облекает новой кожей, а тело наполняет новой кровью. Работы хватало, столько повсюду было разрухи! Но что помогло нам больше всего, так это земля. Никогда прежде не бывало такого изобилия плодов и зерна, а венцом всего был сбор винограда. Казалось, мать-земля хотела вином вернуть нам кровь, которую вобрала в себя. Почему бы и нет, в конце концов? Ничто не теряется безвозвратно, не должно теряться. А если чему-то и суждено потеряться, куда оно уйдет? Вода падает с неба и туда же уходит. Почему бы и вину так же не совершать кругооборот между землей и нашей кровью? Это тот же сок. Я – лоза, или был лозой, или буду ею. Мне было бы приятно так думать, я хочу быть лозой и предпочитаю всем другим формам бессмертия превратиться в виноградник или плодовый сад и чувствовать, как моя плоть под летним солнцем наливается и превращается в прекрасные круглые и такие сочные виноградины черного бархатистого сорта с лопающейся кожицей, которые так и просятся на язык. В этом году виноградная лоза соком исходила, а земля всеми своими порами кровоточила. Бочек не хватало, а потому сок оставляли бродить и в лоханях, и в корытах для стирки, и даже не давили! Мало того, случилось вообще нечто неслыханное: один старик из Андри, папаша Кульмар, не смог справиться с урожаем и стал продавать за тридцать су бочку винограда при условии, что покупатель сам соберет его. Вообразите себе наше волнение, волнение тех, кто не в силах хладнокровно видеть, как пропадает божья кровь! Так что чем терять, лучше было пить. Ну а коль мы люди долга – размышляли мы недолго. Но то был Геркулесов труд, и не раз Геркулес, а вовсе не Антей88 припадал к земле. Хорошим во всей этой истории было то, что мысли наши сменили одеяние, прояснились и посветлели.
А все ж-таки не до конца, что-то еще оставалось на дне стакана, словно бы осадок с неприятным привкусом; мы по-прежнему не сближались друг с другом, сторонились сосед соседа и присматривались друг к другу. Кое-какой апломб в манере держать себя вернулся (хоть и шаткий), но подойти к соседу близко не решались; пили в одиночку, смеялись тоже, а это очень нездорово. Так могло бы еще долго продолжаться, и было непонятно, как выйти из положения. Однако случай – хитрый малый. Он умеет найти настоящее средство, которое сплачивает людей, а именно объединяет их против кого-то. Любовь тоже сближает, но все же всех превращает в единое целое только враг. А кто наш враг? Ясное дело: наш господин.
Так вышло, что этой осенью герцог Карл пожелал помешать нам повеселиться вволю. Это было уж слишком! Черта с два! Вдруг разом не осталось ни одного подагрика, ни одного хромого или безногого, у которого не появился бы зуд в икрах. Как всегда, поводом послужил Графский луг. Этот прекрасный луг – наша застарелая заморочка. Раскинулся он у подножья холма Крок-Пенсон, недалеко от городской заставы, по его границам небрежно, извилистым путем в виде серпа струятся воды Бёврона; вот уже добрых триста лет оспаривают его, с одной стороны, – огромная пасть господина де Невера, с другой – наша пасть, что поменьше, но умеющая не выпустить того, во что вцепилась. Никакой враждебности ни с одной из сторон; спор ведется шутейно и вежливо. Вслух говорится: «Мой друг, мои друзья, мой господин…», однако каждый стоит на своем и не уступает ни пяди. Если честно, в суде мы ни разу не одержали верх. Трибуналы, бальяжные суды89, Мраморный стол90, кто только не выносил постановление за постановлением, из которых следовало: наш луг не наш. Как известно, правосудие – это искусство за деньги уметь называть белое черным. Это нас не слишком беспокоило. Какое там решение вынесено, неважно, главное – не выпускать из рук то, что имеешь. Черная корова или белая – береги ее, мил человек, пуще глаза. Мы и берегли наш луг и не уступали его. И до того это было удобно! Вы только подумайте! Это единственный луг в Кламси, который не принадлежит ни одному из нас. Принадлежа герцогу, он принадлежит всем. Так что мы без зазрения совести можем его портить. Одному Господу известно: в этом мы себе не отказываем! Все, чего нельзя делать у себя, позволено делать там: строгать, пилить, набивать тюфяки, вычесывать старые ковры, оставлять хлам, играть, гулять, пасти коз, танцевать под звуки виелы, набивать руку в стрельбе из аркебузы, стучать по барабану, а ночью еще и любви предаваться в траве, засоренной бумажным мусором вместо цветов, под шепот реки Бёврон, которую ничем не удивишь (чего она только не повидала!)