– Кола, а Кола, хочешь?..
– Не будем больше об этом, – ответил я (я ведь упертый).
– Кола, – продолжал он, не зная, куда девать глаза, – ну хотя бы поешь со мной.
– Это дело другое, дружище Пайар. Не откажусь.
Ну мы и навернули за четверых, хотя я остался непреклонен и не изменил своего решения. Знаю, что первым, кому я навредил, был я сам. Но вторым был он.
Я вернулся в Кламси. Так, значит, мне предстояло заново отстроиться, не имея на то средств и не прибегая к чьей-либо помощи. Это не могло меня остановить. То, что у меня засело в голове, оттуда не выковырнуть ни за какие коврижки. Я начал с посещения пожарища на месте своего дома, тщательно отобрал то, что могло еще пригодиться: побывавшие в огне балки и кирпичи, старые железяки, четыре готовые рухнуть стены, черные, как шляпа трубочиста. Затем я украдкой повадился ходить в каменоломню в Шеврош: копал, скоблил, выкорчевывал камни из земли; а камни там и правда на загляденье – словно бы излучающие тепло и кровоточащие, с рисунком, напоминающим запекшуюся кровь. Не исключено, что, шагая по лесу, я помог какому-нибудь старому дубу, дышащему на ладан, обрести вечный покой. Может, это и запрещено, не стану спорить, но ежели делать только то, что позволено, жизнь станет непосильной. Леса – это собственность города, и предназначены они для того, чтобы мы, горожане, пользовались ими. Мы ими и пользуемся, кто как может, конечно, под шумок, не оповещая весь свет. Притом в меру, думая: «Другим тоже нужно оставить». Но свалить дерево – это одно, а вот как доставить его на место? Благодаря помощи соседей, мне удалось и это: один одолжил мне свою повозку, другой своих волов, третий свои инструменты, кто-то просто подсобил, благо это даром. Можно попросить ближнего одолжить вам все, что угодно, даже его жену, но только не деньги. Оно и понятно: деньги – это то, что можно иметь, то, что будешь иметь, то, что можно было бы иметь, все то, о чем мечтаешь; остальное уже есть у тебя, а это все равно как если бы его и не было.
К тому времени, когда мы с Робине, он же Бине, смогли, наконец, приступить к установке первых лесов, пришли холода. Меня называли сумасшедшим; самые снисходительные советовали подождать хотя бы до весны. Мои дети ежедневно устраивали мне сцены. Но я и слышать ничего не желал; ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем злить людей и власть имущих. Да я и сам лучше всех знал, что не сдюжить мне одному, да еще зимой, постройку дома! Но с меня довольно было бы домишки, просто крыши над головой, да, наконец, кроличьей будки. Я человек общительный, этого у меня не отнимешь, но желаю быть таковым при условии, что сам выбираю время общения. Еще я словоохотлив, люблю почесать язык с людьми, что верно, то верно, но мне желательно иметь возможность побеседовать и с самим собой наедине, когда мне вздумается; из всех моих собеседников я сам – наилучший, и я им дорожу; на свидание с ним я готов отправиться босиком по морозу и без штанов. Вот для того-то, чтобы на досуге вести разговоры с самим собой, я так упирался, не слушая ничьих советов, не обращая внимания на кривотолки, и строил свой дом, посмеиваясь про себя над увещеваниями своих детей.
Хорошо смеется тот, кто смеется последним, в данном случае последним был не я… Однажды утром в конце октября, когда город напялил на себя белый капюшон изморози, а мостовые поблескивали серебряной слюной гололедицы, взбираясь на леса, я поскользнулся на перекладине и – трах-тарарах! – очутился внизу, причем это заняло меньше времени, чем забраться наверх.
– Он убился! – поднял шум Бине.
Сбежался народ, меня подняли. Ох и досадно же мне было.