Он больше не решался заговаривать со мной; я тоже силился не давать языку воли, но мне до смерти хотелось этого, и я не выдержал:
– Да говори же! Или ты у изголовья умирающего? Зачем приходить и молчать, черт возьми! Ну, говори или убирайся! Да не вращай глазами-то. Не тереби книгу. Что это там у тебя такое?
Бедняга встал:
– Я вижу, что раздражаю тебя, Кола. Я ухожу. Я принес было тебе эту книгу… Это, видишь ли, плутарховы «Жизнеописания знаменитых людей»96, переложенные на французский язык мессиром Жаком Амио, епископом Оксеррским. Я думал… – Он все еще не мог решиться окончательно, – …что, может быть, ты получишь… – Боже, чего это ему стоило! – …удовольствие, вернее, утешение в ее обществе…
Зная, до чего этот старый стяжатель, обожающий книги еще больше, чем деньги, не любит их никому давать (когда, бывало, дотронешься до одной из них в шкафу, на его лице появлялась гримаса страдающего любовника, узревшего, как какой-нибудь нахал лапает его возлюбленную), я был тронут величием его жертвы.
– Старый друг, ты лучше меня, я скотина; я обошелся с тобой нехорошо. Обними меня, – проговорил я.
И сам обнял его. После чего взял книгу из его рук. Он был бы не прочь ее у меня отобрать.
– Будешь ли ты беречь ее?
– Не беспокойся, – ответил я, – я положу ее под голову.
Он нехотя, видимо, не очень успокоенный, ушел.
А я остался вдвоем с Плутархом из Херонеи, вернее, с маленьким пузатым томиком, толщина которого превосходила его размер в высоту; в нем было тысяча триста страниц убористого и плотно напечатанного текста, наполненного словами, как мешок зерном.
«Тут хватит корму на три года для трех ослов, – подумалось мне, – если они будут поглощать пищу без передышки».
Сперва я принялся разглядывать имеющиеся в начале каждой главы изображения голов прославленных героев, как бы отрезанных, завернутых в лавровые листья и помещенных в круглые медальоны. Им не хватало только веточки петрушки в носу. «К чему все эти греки и римляне? Они умерли, их нет, а мы живы. Что они могут рассказать мне такого, чего бы я не знал не хуже их? – размышлял я. – Что человек – дрянной, хоть и занятный скот, что вино с годами становится лучше, а женщина нет, что во всех странах большие грызут малых, а когда их самих сгрызут, малые над большими смеются? Все эти римские говоруны соловьем заливаются. Элоквенция мне по нраву, но я их заранее предупреждаю: говорить будут не одни они; я им клювы-то позатыкаю…»
Затем я стал небрежно перелистывать книгу, рассеянно закидывая в нее скучающий взгляд, словно удочку в реку. И с первого же взгляда, друзья мои, был поражен… Вот так-так!.. Ну и улов! Поплавок нырял и нырял, а я не успевал вытаскивать таких карпов, таких щук! Да еще и неведомых рыб, золотых, серебряных, радужных, усеянных самоцветными каменьями и рассыпа́вших вокруг целый столп искр… Они жили, плясали, извивались, прыгали, шевелили жабрами и били хвостом! А я-то считал их мертвыми!.. С этой минуты, если бы мир рухнул, я бы того не заметил, потому как следил за удочкой: вот уж клев так клев! Что это за чудище вылезает из воды на сей раз?.. Диковинная рыбина с белым брюхом и в кольчуге, зеленой, как колос, или синей, как слива, сверкающей на солнце, взлетает, подцепленная на леску!.. Дни (а может, недели?), которые я провел за чтением, – лучшие в моей жизни. Будь благословенна моя сломанная щиколотка!
Будьте благословенны мои глаза, сквозь которые проникают в меня чудесные видения, заключенные в книгах! Мои колдовские глаза, которые за вязью жирных и плотных знаков, бредущих черным стадом по странице меж двух рвов ее белых полей, воскрешают исчезнувшие армии, рухнувшие города, римских ораторов и суровых правителей, героев и красоток, что водили их за нос, ветры равнин, солнцем озаренное море, восточные небеса и канувшие в небытие снега!..
Перед моим взором проходят: Цезарь, бледный, хрупкий и маленький, возлежащий на носилках посреди вояк, которые, ворча, следуют за ним; чревоугодник Антоний, удаляющийся в поля со своими поставцами, посудой и блудницами и объедающийся у опушки зеленой рощи, – он пьет, блюет и снова пьет, уминая за обедом по восемь жареных кабанов, и смакует просоленную рыбу; чопорный Помпей, которого Флора кусает в минуты любовного свидания; Полиоркет в широкополой шляпе и золотой мантии, на которой изображены земля и небесные круги; великий Артаксеркс, царящий, как бык, над черно-белым стадом своих четырехсот жен; вырядившийся Вакхом красавец Александр, который возвращается из Индии на колеснице, влекомой под звуки скрипок, свирелей и гобоев восемью конями и разукрашенной свежими ветками и застеленной пурпурным ковром, – он пирует со своими полководцами, чьи шляпы убраны цветами, а его войско следует за ним с заздравными чашами в руках, и женщины скачут по его следам, словно козы… Ну, разве это не чудо? Царицей Клеопатрой, флейтисткой Ламией и Статирой, до того прекрасной, что на нее больно смотреть, я, тут же под носом у Антония, Александра или Артаксеркса, если хочу, овладеваю и наслаждаюсь… Я вхожу в Экбатану, пью с Таис, сплю с Роксаной, уношу на спине, в котомке, связанную Клеопатру; вместе с Антиохом, ревущим и снедаемым страстью к Стратонике, сам пылаю страстью к своей мачехе (вот так-так!); уничтожаю галлов, прихожу, вижу, побеждаю, и (самое приятное) все это не стоит мне ни капли крови.