Я богат. Каждый рассказ – каравелла, привозящая из Индии или Берберии драгоценные металлы, старые вина в мехах, диковинных зверей, пленных рабов… Какие красавцы! Какая грудная клетка! Какие бедра!.. Все это мое. Царства жили, росли и умирали мне на забаву…
Что за карнавал! Мне чудится, я становлюсь по очереди каждой из этих масок. Облекаю себя в их кожу, примериваю к себе их внешность, стать, их страсти и пляшу́. При этом я еще и хореограф, и дирижер, я – старик Плутарх; это я, да-да, я написал (уж такая мне счастливая мысль пришла в голову в тот день!) все эти побасенки… Какое наслаждение чувствовать, как музыка слов и рондо фраз, кружа и смеясь, уносят тебя в пространство, свободное от телесных уз, от болезней, от старости!.. Дух – ведь это же и есть Господь Бог! Хвала Святому Духу!
Иной раз, остановившись посередине рассказа, я сочиняю конец, затем сличаю созданное моим воображением с тем, что было изваяно жизнью или искусством. Когда у истоков стояло искусство, я нередко разгадываю загадку: я ведь старая лиса, знаю всякие хитрости и посмеиваюсь в бороду оттого, что догадался. Но когда ваяла сама жизнь, я нередко попадаю впросак. Жизнь разгадывает наши уловки, а мы в области выдумок ей в подметки не годимся. Вот уж сумасбродная кумушка!.. И только в одном она не допускает разнообразия: когда надо поставить точку. Войны, любовные страсти, веселые шутки – все кончается известным вам прыжком в яму. Тут у нее нет вариантов. В этом она подобна балованному ребенку, который, наигравшись, ломает свою игрушку. Меня охватывает ярость, я кричу ей: «Злюка, да оставь же мне ее!» Отнимаю… Поздно! Игрушка сломана… И так бывает сладко баюкать, как это делает Глоди, сломанную куклу. Смерть, наступающая столь же неотвратимо, как бой часов при каждом полном обороте стрелки, исполнена красоты припева. Звоните, колокола, и большие, и маленькие, гудите, трезвоньте: динь-динь-дон!
«Я – Кир, покоритель Азии, властитель персов, прошу тебя, друг, не завидуй малости земли, прикрывающей мое бедное тело…».
Я перечитываю эту эпитафию, стоя рядом с Александром, который содрогается в своей плоти, готовой его покинуть, ибо ему чудится уже собственный его голос, поднимающийся из-под земли. О Кир, о Александр, мертвые вы мне гораздо ближе!
Я их, и правда, вижу, или мне это снится?.. Я щиплю себя и говорю: «Эй, Кола, ты заснул?» Беру со столика возле кровати две медали (я их откопал у себя на винограднике в прошлом году), на одной – волосатый Коммод в облачении Геркулеса, на другой – его жена Брутия Криспин с жирным подбородком и носом карги, и говорю: «Я не сплю, глаза мои открыты, я держу Рим на ладони…»
Какое же это удовольствие теряться в размышлениях на нравственные темы, спорить с самим собой, подвергать пересмотру мировые вопросы, разрешенные с помощью силы, перейти Рубикон… а не остаться ли на берегу?.. – перейдем или нет? – сражаться с Брутом или с Цезарем, разделять его мнение, потом мнение противоположное, да еще выражать его так красноречиво и до того запутаться, что под конец забыть, на чьей ты стороне! Это-то занятнее всего: не думаешь ни о чем другом, произносишь речи, приводишь доводы, вот-вот, кажется, докажешь свою точку зрения, и сам же отвечаешь, возражаешь; ближний бой, первая позиция, туше, ну-ка, отрази мой финт!.. А в конце концов ты же и проткнут шпагой… Ты побежден самим собой! Вот те раз!.. Виноват Плутарх. У него такой искусный слог, а сам он такой добродушный и так запросто обращается к тебе: «Мой друг», что всегда кончается тем, что начинаешь разделять его мнение; а у него их пруд пруди, как и самих рассказов. Словом, из всех его героев я всякий раз предпочитаю того, о котором только что прочел. Да и сами они, как и мы, подчинены единой героине, впряжены в ее колесницу… Триумфы Помпея, что вы в сравнении с этим?.. Она правит историей. Имеется в виду Фортуна, чье колесо вращается, крутится и никогда не пребывает «в одном положении, подобно луне», как говорит у Софокла рогоносец Менелай. И это очень обнадеживает – особенно тех, кто застрял на стадии только что народившегося месяца.