Итак, сыны мои расселись вокруг стола, вот они все передо мной: направо – Жан-Франсуа, святоша; налево – Антуан-Гугенот, тот, что живет в Лионе. Сидят, не глядя друг на друга, оба скукожились, напряжены, приросли к сиденьям. Жан-Франсуа, кровь с молоком, полнотелый, с жестким взглядом и улыбкой на устах, без умолку трезвонит о своих делах, бахвалится, кичится своими деньгами, успехами, превозносит свое сукно и Господа Бога, помогающего ему его сбывать. Антуан, со сбритыми усами и остроконечной бородкой, мрачный, прямой и бесстрастный, повествует, ни к кому не обращаясь, словно сам с собой, о своей книжной лавке, о своих путешествиях в Женеву, о своих деловых и церковных связях и тоже хвалит Бога, но другого. Каждый дожидается своей очереди, и только тогда заводит свою песню, не слушая собеседника. Но под конец оба, задетые за живое, заговаривают о том, от чего может слететь с катушек собеседник: один – о продвижении истинной веры, другой – о преуспеянии веры истинной. При этом они по-прежнему не смотрят друг на друга и не шевелятся, словно у обоих свело шеи; со свирепым видом, резко и визгливо вещают они по очереди о презрении к Богу противника.
Между ними стоит и смотрит на них, пожимая плечами и фыркая, мой сын Эмон-Мишель, сержант Сасерморского полка, сорвиголова, неплохой малый. Ему не стоится на месте, он вертится, как зверь в клетке, барабанит по оконной раме или напевает: «Ату его, ату…», понукая их, потом замолкает, разглядывает старших братьев, затянувших спор, разражается хохотом им прямо в лицо и резко встревает в их спор, заявляя, что два барана, помеченные один красным, другой синим крестом, одинаково вкусны, если жирны, и что они дождутся…
– Едали мы и не таких!..
Анис, мой младший сын, с ужасом взирает на него. Удачно названный101, Анис пороха не выдумает. Споры его беспокоят. Ему все трын-трава. Для него счастье состоит в том, чтобы день-деньской спокойно зевать и бить баклуши, а политика и религия – суть дьявольские изобретения, придуманные для того, чтобы нарушать хороший сон разумных людей или будоражить разум людей сонных… «Дурно или хорошо то, что у меня есть, раз оно у меня есть, к чему менять? Если ты продолжительным лежанием обмял ложе, значит, сделал его удобным для себя. К чему тебе новое ложе?..» Но хотел он того или нет, его ложе иногда перетряхивалось. И, чтобы обеспечить себе покой, этот кроткий человек в своем негодовании рад был бы выдать всех смутьянов палачу. Пока он с испуганным видом слушает чужие речи, а как только спорщики повышают тон, втягивает голову в плечи.
Превратившись в слух и зрение, я забавляюсь тем, что стараюсь понять, в чем эти четверо – мои, что у них от меня. Как-никак, это мои сыновья, я в том ручаюсь. Они произошли от меня, это верно, как верно и то, что с тех пор далеко от меня ушли; но каким же, черт побрал, путем они в меня вошли? Я ощупываю себя: неужто это я выносил в своей утробе этого проповедника, этого ханжу и этого бешеного кабана? (Что касается авантюриста Эмон-Мишеля – еще куда ни шло…) О, коварная природа! Так значит, они все таились во мне? Да, я носил в себе их зародыши; я узнаю некоторые свои жесты, манеру говорить и даже мысли; в другом обличье я узнаю себя; само это обличье удивляет, но под ним – тот же человек. Тот же, единый и многообразный. В каждом из нас сидят два десятка разнородных существ: и смешливое, и вечно хнычущее, и безразличное ко всему, как пень, – ему все одно, что ненастье, что ведро, – и волк, и собака, и овца, и пай-мальчик, и буян; но одно из этих двадцати существ перевешивает всех остальных и, присваивая себе одному право говорить, остальным девятнадцати затыкает рты. Поэтому те стараются удрать, как только видят, что дверь открыта. Вот и мои четыре сына удрали от меня. Бедняжки! Mea culpa. Так далеко удалившиеся от меня, они мне так близки!.. Как бы то ни было, они все-таки мои дети. Когда они говорят глупости, мне хочется попросить у них прощения за то, что я создал их глупыми. Слава богу, сами они довольны и считают себя красавцами!.. Я очень рад тому, что они собой любуются, но не выношу их нежелания мириться с тем, что кто-то может быть некрасивым, если ему так угодно.