Кто-то еще шепнул, что прясть я тоже не умею — и откуда узнали? Все, репутация готова — полная бестолочь. Как, ей на кухне доверяют что-нибудь, кроме чистки котлов?! Это вроде как в нашем мире какая-нибудь умница не смогла бы научиться чистить зубы, или — ну, с чем сравнить, даже не знаю? Включать холодильник или открывать кран?
Однозначный ужас у меня вызвали утюги и утюжки разных размеров, которые следовало греть в специальной жаровне — мне казалось, я испорчу все, до чего таким утюгом дотронусь. А один утюжок, кстати, был особенным и стоял отдельно, и пользовалась им только мастерица. Он грелся без жаровни, без углей, и без проводов, разумеется — он грелся с помощью магии. Нет, мастерица не была магичкой, она утюг просто купила. Очевидно, очень задорого, и младшие портнихи так же боялись к нему прикасаться, как я — к их обычным утюгам. Впрочем, магического я опасалась не меньше. Но — сам факт! Утюг греется сам, и без проводов — про такой "крутяк" я у нас пока и не слышала!
В замке, кстати, была также большая ткацкая мастерская, туда меня милосердное Провидение пока не заносило. Хотя, вряд ли кто-то очень удивится, ведь если я не умею шить и прясть, с чего бы мне уметь ткать?
Ленна Дана вот умела, оказывается. Все умела. Шить, вышивать, прясть. Наверное, и ткать — этого я просто не видела. Пару раз заставала ее стоящей у окна с прялкой, заткнутой за пояс, она смотрела наружу, во двор, и задумчиво тянула нить, а веретено, жужжа, крутилось на полу у ее ног. По моему, высший пилотаж, не знаю, смогла бы я так когда-нибудь. Это, наверное, вроде того как сидеть с вязаньем перед телевизором — руки работают совсем отдельно от головы. Но трудиться над своим собственным приданым наша барышня не желала категорически, ни до чего не дотрагивалась, в лучшем случае позволяла примерять на себя одежки. И огромную цветную карту мелким крестиком, которую, как я поняла из бурчания служанок, ленна должна была бы вышивать в подарок жениху собственноручно, такая вот традиция, — и карту эту вышивали служанки. Даже я руку приложила, и, о чудо, меня ни разу не обозвали неумехой.
Собственно мастерская, то есть большая комната, где работали портнихи, имела дверь, которую на ночь запирали на ключ. Там хранились самые дорогие ткани и готовые наряды ленны, их было уже несколько десятков комплектов — девочку одевали словно на двадцать лет вперед. Платья, рубашки, юбки и жилеты, белье, и еще меховые плащи, без рукавов и с рукавами — по-моему, их следует называть шубами. Мягкие, приятные ткани самого разного плетения, лен, шерсть и однозначно шелк. Уж не знаю, каков здесь шелк и гусеницы ли его прядут — на ощупь это была именно шелковая ткань. Всюду — затейливый крой, тщательная заделка мельчайшей детали. И все — только иголкой…
— Ну вот, сидит, задумалась! — крикнула мне мастерица. — О чем задумалась, если ты полудурка?
А ты стервоза, тут же любезно отозвалась я. Мысленно, конечно. Встала и отложила работу. Мастерица сегодня бдила за порядком, и портнихи помалкивали, работали молча и сосредоточенно. Мне так не нравилось, я бы хотела их болтовню послушать, нет-нет да и мелькнет что-нибудь интересное.
А если я замешу побольше печенья и принесу корзинку сюда, девочкам — Ола же не будет сердиться?..
Дождаться бы вечера…
Дождались, конечно. Вечер для нас с Ниллой и в этот день, как во все прочие, начался на речке. Я радовалась, предвкушала, но не спешила — ночь впереди длинная, чем позже будет, тем меньше мне шансов встретить кого-нибудь в темных замковых коридорах. Вода в реке, под вызолоченным закатным солнцем небом, была словно парное молоко. Мы с Ниллой плавали, смеялись, брызгались и всячески оттягивали момент, когда придется вылезать на берег.
— Эй, Камита, — Нилла вдруг схватила меня за руку. — Смотри, кто там…
Я посмотрела. Ну надо же — Дин. Какие его черти принесли? То бишь — демоны. А вообще, есть разница?!
Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на нас, у его ног лежали наши вещи. Потому что мы купались, естественно, без всего.
— И что это такое? — завопила Нилла, — Дин, убирайся отсюда, уходи!
— Вы, найки речные! Насмотреться не могу! — он рассмеялся
— А ты бессовестный!