– Ну и зачем ты мне это сказал?
– Затьем, чтобы ты зналь, что нье все готовы идтьи за Романом на смерть. Я нье хочу умирать. Я хочу жить.
– Если бы хотел жить, не связывался бы со мной, – негромко буркнул я себе под нос.
Если Альберт и расслышал, то не подал и виду.
– Трюдный язык, – вздохнул он. – Тяжьельо говорить. Ты нье знаешь немецкий или английский?
Я молча помотал головой. Он что, возомнил меня гением? Я не уверен, что русский-то знаю, а уж английский или немецкий...
– Испанский? – с надеждой в голосе спросил Альберт.
– Только русский, – бросил я, перекладывая неподъемно тяжелый пистолет из руки в руку. Черт... Сейчас бы лечь и больше никогда-никогда не вставать.
– Пльохо. Тогда буду говорить корочье... Я хочу, чтобы ты всталь с нами вместье. Чтобы помог нам...
– Что? – Я издевательски усмехнулся, услышав именно то, что и ожидал. – Ты хочешь, чтобы я встал на сторону Обновленного Братства? После того, что сделал со мной Долышев? После того, как ваши люди стреляли в меня не один, не два и даже не десять раз? После того, как я своими руками убил Рогожкина? Ага, щас! Разбежались!
– Ньет-ньет. Ты не поньять меня! Не Братьство. Не Роман. Только я, ты и есчо один чьеловек из Старого Братьства, с которьим я связаться вчера. Он соглаеьен, что нашье дело пльохо. Он соглаеьен, что Романа нужно остановьить. И я хочью, чтобы ты помог нам.
Вот этого я никак не ожидал. Это просто... невероятно. Если он не врет, то значит, в сплоченных рядах Братства Долышева уже зреет маленький заговор. Угу. Как я могу это использовать? И могу ли вообще?
А Альберт продолжал разоряться, что-то доказывая и все больше коверкая русский язык. Я пытался одновременно слушать его и размышлять о своих бедах. И поэтому, что вполне очевидно, не добился ни в том, ни в другом особого успеха.
Я только уяснил, что в рядах Братства царит разброд. Узнал, что расколовшаяся десятилетие назад на две примерно равные части организация теперь семимильными шагами движется к неминуемому концу, распадаясь на все более мелкие составляющие. Отделившийся после смерти Астона североамериканский регион уже вообще открыто наплевал как на Старое Братство, так и на Обновленное. Сейчас там действует нечто вроде крупного международного объединения, которое, согласно прогнозам, года через два неизбежно распадется еще на десяток частей, мутировав в обычные мафиозные структуры. Я узнал, что потеряна связь с отделениями Братства в Индонезии, Австралии и Новой Зеландии. Что там творится, сейчас никто не знает. Да и не старается узнать, так как даже в Европе – историческом сердце Братства удается поддерживать порядок лишь ценой громадных усилий.
Услышал я и то, что на сегодня в живых осталось только пятеро носящих. Одно из названных мне имен я раньше слышал, но, к счастью, не имел удовольствия встречаться с этим человеком лично. Потом чернокожий Майк Кохен. Сам Альберт. Долышев. И я. Все. Остальные мертвы, либо навсегда выбыли из игры.
В результате череды беспорядочных стычек и нескольких хирургически выверенных ударов обе стороны потеряли также и практически весь командный состав посвященных.
Уничтожены исследовательские центры недалеко от Женевы. Даже святая святых – архивы Старого Братства пали жертвой этого конфликта, бесследно сгинув в огне.
И только тогда у оставшихся в живых окольцованных проснулся разум. Была наспех проанализирована сложившаяся ситуация, просчитаны возможные альтернативы и наиболее вероятная концовка этой истории. Получен окончательный вывод.
Ужасный вывод.
Роман Долышев – вот общий знаменатель этого кровавого хаоса, усердно штурмующего последние островки окончательно уходящего во тьму забвения Братства. Именно в его действиях крылась причина катастрофы, постигшей самую могучую организацию на Земле.
Долышев просто столкнул Братство с самим собой и, умело срежиссировав дальнейшие события, теперь наслаждался, наблюдая за агонией Братства из первого ряда.
– Очевидньо, его целью есть наша смерть, – вещал Альберт. – Смерть всех носьящих. Роман просто сталкиваль нас друг с другом, а потом собираль кольца. Ты должен остановьит его. Он есть избрань, и ты – тоже.
Я молча слушал, уже понимая, что обратного пути не будет. Понимая, что сейчас я должен буду совершить еще один поступок, которого потом буду стыдиться всю жизнь.
– Я спесиально убрал своих людей, чтобы спокойно поговорийть с тобой. И я не мог пустийть тебя просто так, поэтому извиняйт, что пришлось стреляйть. Но я все есчо надеюсь, что Роман не пронюхаль о нашем маленьком договоре.
Альберт молчал, глядя на меня и немного склонив голову вбок. Тощий взъерошенный человек среднего роста с крохотными усиками над верхней губой. Автомат висел на его плече, но он даже и не думал им воспользоваться. Просто смотрел на меня.
А я смотрел на него, понимая, что, собственно, нет у меня никакого права судить их всех. Альберт. Рогожкин. Астон. Шимусенко. Я сам. Все мы оказались всего лишь пешками в этой игре. И чья рука тянется сейчас к доске, чтобы сбросить с нее очередную фигурку? Рука психолога, социолога, историка. Рука того, кто понимает природу человеческих желаний и поступков, того, кто способен просчитать ситуацию на много-много ходов вперед. Рука Романа Долышева. Рука гения, нежданно-негаданно получившего в полное распоряжение могучий инструмент власти – кольцо вероятности. И эта рука толкнула Братство на скользкую дорогу, ведущую к пропасти.
И, наверное, для того, чтобы восстановить равновесие, был сделан следующий шаг.
Одно из колец снова избрало себе хозяина.
Меня.
Я избран, чтобы остановить Долышева... Хотя, быть может, уже слишком поздно. Но я должен это сделать. Я обязан пройти свой путь до конца.
Я избран.
– Ты с нами? – негромко спросил Альберт, глядя мне прямо в глаза. – Ты с нами?
И я отвел взгляд. А потом рывком поднял пистолет и нажал на спуск.
Он пошатнулся. Выронил автомат, с приглушенным лязганьем упавший на пол. Шагнул мне навстречу, обвиняюще поднимая руки. Завалился набок, цепляясь за стену и стараясь удержаться на ногах. И уже лежа на спине, он попытался что-то сказать, но я не расслышал. Его губы снова и снова шевелились, будто пытаясь вытолкнуть застрявшие на языке слова.
Я шагнул вперед и опустился прямо на пол рядом с ним.
Альберт медленно повернул голову.
– Зачьем? – прошептал он. – Зачьем ты это сделаль? И почьему мое кольцо нье защитить менья?
– Так надо, – негромко сказал я ему. И это был ответ сразу на оба вопроса. – Так надо.
Он понял. Слабо шевельнулся, указывая на мою левую руку, пальцы которой все еще конвульсивно подергивались.
Я кивнул и медленно закатал левый рукав. Альберт довольно долго смотрел на два белесых ободка, расчертившие мою скрюченную конечность, а на его губах пузырилась кровь. Потом он что-то прошипел. Я не разобрал ни слова.
– Не понимаю.
Альберт закашлялся, содрогаясь всем телом, потом повторил свои слова. И на этот раз я все прекрасно расслышал. А может быть, я разобрал их и в первый раз, просто мой рассудок отказался их принять.
– Возьми мое кольцо... Сдьелай то, что должно... Найди Романа... Иркутск...
– Да. Я знаю.
Я медленно поднялся на ноги и потом, отстраненно посмотрев на хрипло дышащего Альберта, вновь поднял пистолет, в котором теперь оставался только один патрон.
Снова ударил по ушам грохот выстрела.
Еще долго я стоял там, невидящим взором уставившись в пустоту. Потом на подгибающихся ногах побрел по коридору в поисках кухни.
Должны же быть в этом доме ножи. И, скорее всего, я найду их там...
О том, что еще один ножичек есть у меня в кармане, я в тот момент даже не вспомнил.
Я вышел из этого проклятущего коттеджа только через полчаса, чувствуя у себя в душе только отвращение к тому человеку, в которого превратился некогда жизнерадостный и веселый парень по имени Антон Зуев. Я был противен самому себе.