Френч не выдерживает.
— Ну, это ты, дядек, зря. Так ни за что не возьмут, за что-нибудь берут, не в бессудной земле живем.
— То-то и есть, что в бессудной!
Димитрий мельком взглядывает на Френча и спокойно обращается к ходоку из Сизовки:
— Куда ж их берут?
— Нам об этом не говорят — куда. А только назад никого из них нет.
Димитрий постоял еще немного и поднялся наверх. Остановился у борта, глядит на широкую мутную реку. Снаружи — человек, которому деваться некуда от скуки, а внутри — неустанная напряженная работа мысли.
«Как уйти?»
Снизу поднимался Френч. Быстрыми глазами обшарил палубу, увидал Киселева, остановился невдалеке.
— Далече изволите ехать?
Киселев равнодушным взглядом скользнул по рябому лицу Френча.
— Далеко, за Барнаул.
— По делу?
— По делу.
— Где изволите служить?
— В земстве. Лесные заготовки у нас в верховьях.
Димитрий говорит спокойно, скучно позевывает.
Плюет за борт, наклоняется и следит за плевком. Человек во френче тоже делает равнодушное лицо, склоняется над бортом, плюет в воду.
— Слыхали? Омск взят, — вдруг ошарашивает Френч.
Киселев спокойно улыбается.
— Ну что вы? Кто его возьмет?
— Большевики пришли.
— Откуда вы слышали?
На пристани телеграмма была.
Димитрий смеется.
— Вранье! Откуда быть большевикам? В газетах пишут, — большевики за Уралом.
С равнодушным, скучающим видом отворачивается от Френча и неторопливо спускается опять на нижнюю палубу.
«Где же я видал этого человека?» — напрягает Димитрий память.
Среди матросов и пассажиров третьего класса настроение приподнятое.
На пристани встречный пароход передал последние слухи из Омска.
— Неустойка у белых. Опять обилизацию делают.
— Делают?
— Делают, да не идут.
— А почему не идут? — горячится пожилой мужик, хорошо одетый, коренастый и жилистый.
— Ты почему не идешь?
— А ты почему?
— Мы хлеб зарабатываем, пашем, некогда нам.
— Ну, а я не зарабатываю, по-твоему, ворую, што ли? И я зарабатываю, и мне некогда.
— Никому, видать, неохота на войну-то…
— Конешно, кому охота.
— Работать-то молодых бы оставили, а нас, стариков, брали. Почему такое — стариков не берут?
— Тоже, паря, возьми-ка стариков, они те хвост и подкрутят.
— Знамо, подкрутят, а то как же.
— Нет, вы меня берите, а детей моих оставьте… оставьте мне их, а меня обилизуйте.
— Эк ты какой прыткий, а куда ты пойдешь? Обилизовать тебя обилизуют, а пойдешь-то ты куда?
— В каких это смыслах?
— А все в таких же. Может, ты к большевикам уйдешь?
— Ну, это тоже как понимать.
— Вот то-то, как понимать… А молодые тоже не дураки, они тоже свою голову берегут и туда идут.
— Идут?
— А думаешь, не идут. Ведь это скрывают только, а идти идут.
Подошел, шныряя по толпе глазами, Френч. Киселев окончательно убедился, что Френч неотступно за ним следит и сейчас высматривает именно его, Киселева. Спокойно остался слушать дальше.
— Скоро, что ли, конец-то?
— Да, конец надо. Конца нет и порядку нет.
— А разве этот порядок для тебя плох? — встревает в разговор Френч.
— А для тебя хорош?
Сверлят друг друга глазами, осторожно нащупывают нужные слова. Кто знает, что за народ, скажешь слово да и закаешься потом.
— Вишь, оружья не хватает, а без него драться как!
— Не хватает, союзники пришлют. Гляди, френчи какие понадели все, как женихи солдаты-то.
— Тоже, паря, пришлют, дожидайся. А и пришлют, так шкуру-то сдерут за это.
— Уж это как водится…
— С нас ведь все это и за френчи эти самые и за оружие.
— А то с кого же? За все мужикам расплачиваться…
— Ну, скоро конец, раз до Омска дошли, мириться будут.
— Ни в жисть большаки с Колчаком не помирятся!
Человек во френче нервно поднимает брови.
— Это почему же?
— А все потому же… Колчак-то чью сторону держит?
— Ну, чью?
— То-то, чью.
— А ты договаривай, чью?
— Вашу. Вот таких, как ты, во френчах-то модных… Сколько народу сгибло, да замиряться. Ни в жисть не замирятся.
Приближался вечер. Димитрий прошел в свою каюту, пересмотрел все вещи в чемодане, отложил то, что было необходимо и что могло поместиться в карманах. Вырвал листок из записной книжки, написал на нем:
«Возьмите мой чемодан».
Положил записку в бумажник. Был спокоен. Только бы до вечера не арестовали. Никакого плана еще не было, но была твердая уверенность, что сумеет уйти.