— Буурала-отца или сына? — вскинул светлые острые глаза Елисей, поцеловав широкую черную косу Младлены.
— А это уж тебе выяснять, я не умею, — отмахнулась Младлена и поглядела на задымленный, лениво горящий хором. — О, а ночуем-то мы сегодня под крышей!
В светлицу потушенного хорома Елисей Иванович пришёл уже затемно. Младлена Дамировна как раз читала заговоры над полуразрушенной окосевшей печкой, надеясь починить. Елисей бросил на лавку колчан и лук в расписном налучье, сел у открытого окна.
Во дворе слышались песни и смех душегубов, пахло жареным мясом. В их мире вновь горел огонь, и не было более нужды есть сырую зайчатину и вяленую оленину, и засушенные на ветру лепешки из желудевой муки. И скорая зима не заставит их жаться друг к другу в жалких попытках сберечь тепло. Дружинники сидели у костров и всё глядели на пламя, будто на божество — за пять месяцев, что минули с победы, они так и не привыкли к нему. Всё боялись — снится. Опасались — растает, будто морок болотный. Руки тянули и смеялись. И песни складывали — о возвращённом огне и о навек потерянных друзьях.
— Заберёшь моих пленников в столицу? Переговорщики за них Зореславиного брата выменять обещались, — попросил Елисей, оторвав взгляд от окна, за которым душегубы затеяли кулачный бой.
— Чай, не тяжко, — повела плечом поленица, с досадой откладывая печную заслонку. Печь была волшебной, такие редкий мастер класть умел, и починить — тоже не всякий. — Не ладится печурка… А я пирогов хочу — страсть. Что полоняники говорят-то, кстати?
— Не тот отряд, — досадливо дёрнул подбородком Елисей. — Эти Буурала-деверя. Вечно у них все на одно имя да один лик.
Младлена покачала головой из стороны в сторону, медленно и вдумчиво. С досадой бросила в печку прутик берёзы, которым волшебничала.
— Всю войну пирогов хотела, — пожаловалась она. — А с победы так ни разу и не сподобилась сготовить, некогда.
Младлена прошлась по светлице, задевая темноволосой головой свисающие со сволока пучки можжевельника, старые и осыпающиеся. Потянула с полки щербатую глиняную кружку, налила стоялого мёду и подставила товарищу. Сама села напротив него на лавку. Молвила тихим голосом:
— Сокол мой ясный, тварей этих на нашей земле не так много осталось, когда и остались вовсе. Как все закончатся, где искать станешь?
— Там, где их много, — криво ухмыльнулся Глинский, принимая кружку. — К ифритам подамся.
Младлена вскинула соболиные брови, снова головой покачала.
— Ифриты — звери осторожные, а теперь втрое будут. Голову сложишь.
Младлена Дамировна поглядела на злого, упрямого Глинского и горько скривила губы. Плевать мальчишке на свою буйну голову. А жаль — добрый ратник Елисей Иванович, с малолетства в дружине, с юношества — воевода. Княжичи Глинские, славные душегубы, сына в кольчугу повили, с конца стрелы вскормили, под мечами взлелеяли. Всяк его знает, всяк почитает. В восемнадцать, когда иных душегубов в мир ненашей только выпускать начинали, он уже и среди них, и среди склавинов своё отвоевал и ушёл наставником в душегубский стан. Да себе на голову юнку там присмотрел, как куница ловкую и злую. Выучил на славу, выпестовал, на войну с собой взял — а не уберёг. Младлена вздохнула и отвернулась от товарища. На дрова в печи подула — те и зажглись.
— С чем пироги печь будем, деточки? — спросила простуженным голосом печка.
— Вышло! — возликовала поленица. — С грибами, милая, с грибами! Я по воду! Елисей Иванович, пригляди-ка за печью, пока…
В горницу не вошла — лебедью белой вплыла дивной красоты девица в алом сарафане. Вскинула на Младлену яхонтовые глаза, улыбнулась медово, засмеялась тихо да переливчато. Рукавом махнула — позади неё открылись двери, без слов приглашая душегубку проследовать вон.
— Эт-то ещё что? — громоподобно рявкнула Младлена Дамировна. — Ты как прошла? Ты чьих будешь?
Красавица подмигнула неожиданно повеселевшему Елисею и приложила палец к губам. Младлена только хотела ухватить гостью, как та вдруг вся ссохлась, уменьшилась — поленица один воздух поймала. Девица меж тем встрепенулась — коса расплелась, обратилась в лохмы, сарафан истаял в воздухе клочьями тумана, черты лица растянулись и постарели.
— Тьфу, чередница! — в сердцах сплюнула Младлена. Чередниц, нечисть с болот да лесов, она недолюбливала — болотные да лесные в войну помогать не спешили, хотя могли, ох, как могли! Всякому молодцу умели так голову вскружить, что тот и дышать забудет.