В ту ночь над рудниками стояла мёртвая, недобрая тишь, и в тиши этой Огняна открыла глаза, борясь одновременно с кошмаром и невыносимым голодом. Глухая рябиновая тьма гуляла над приисками беззвучными молниями. Было черным-черно — когда бы не далёкая гроза, не разглядеть ни самих рудников, ни глинобитных лачуг, где ютились каторжане, ни отвесных гор, ни широкой речки, стишавшей здесь ход.
Решетовская с трудом задержала рвущееся дыхание, заставляя себя сделать долгий-долгий выдох вместо дюжины коротких и трудных. Ещё и ещё, пока не уймётся сердце. Ей приснился плен, и умоляющие глаза сестры, и маленькая детская ручка, торчащая из стога соломы. И красный от крови снег, и мужская рука в нём. Всё это нужно было забыть немедленно.
Не думать, не вспоминать, не давать излиться горю — так её учили. Елисей говорил: когда совсем туго, когда вот-вот упадёшь — делай и не думай. Ни о прошлом, ни о будущем, ни о том, как тебе плохо. Делай что угодно, только не стой на месте. Остановишься — мысли тебя одолеют. Одолеют и погубят.
Огняна с силой потёрла лицо, прогоняя остатки сна. Она потом отгорюет своё — когда Смарга, великое пламя справедливости, оправдает её. И радоваться тоже будет только тогда, когда выйдет на широкий двор Трибунала и пойдет по улицам столицы. Когда получит всё обратно — доброе имя славной душегубки, своё место в строю и Елисея, живого и невредимого.
Нужно только подождать. Её учили ждать, учили выживать, думать и побеждать. Справится, не впервой.
Решетовская встала с кучи соломы, переступила несколько каторжан, спавших вповалку на полу, и дошла до подслеповатого окна, выходившего на восток.
— Куда ночь — туда и сон, куда ночь — туда и сон, куда ночь — туда и сон, — проговорила одними губами старинный заговор.
— Что ты колобродишь опять, убивка мерзопакостная, — протянул недовольный женский голос из темного угла. — Что ни ночь — спасу от тебя нет.
Решетовская крутнулась на месте злым волчком, но сдержалась в самый последний миг — очередной драки ей сегодня недоставало.
— Рот закрой и спи, — ответил вместо Огни старый витязь Жихарь, что лежал у самой двери. — Сама народ и переполошишь.
В ответ ему что-то ещё проворчали, мальчишеский голосок шикнул на всех сразу, и снова стало тихо. Огняна легким шагом пробралась между товарищами по несчастью и села на кучу соломы Жихаря, у самых его ног. Удобнее расправила сорочку, подкатала штанины. Оперлась на стену спиной, убрала с лица отросшие волосы, некогда неровно обкромсанные ножом, и принялась ждать. Полыхнула беззвучная молния. Рябиновые ночи — когда есть только молнии, без грома и дождя — коварные ночи.
В этой лачуге их было только двое таких — дружинников в ожидании Трибунала. Остальные даже, кажется, и волшбы не имели. Это были обычные люди, не ведьмаки. Мирные поселяне. Огняну обвиняли в убийстве сорока таких. Всяк знает, что душегубы хоть и уважаемы более прочих, но и опаснее диких зверей. Этим ничего не станет десятками людей положить, когда будет такая потребность. У Огни её не было. А обвинение имелось.
Она знала, что Жихарь не спит. Он вообще спал мало, всё больше смотрел в окно безучастными мёртвыми глазами. Жихарь всё всегда делал одинаково обречённо — и Огняну защищал, и товарищей по каторге хоронил, и муху надоедливую ловкой, но безвольной рукой прихлопывал.
Дружинники, что прозябали на рудниках, были по большей мере одинаковыми — без причины тревожные, без повода взвинченные, они могли застыть посреди работы и в ужасе понять, что на плечах нет кольчуги, а у пояса — меча. Их глаза в панике метались по товарищам, по вершинам гор, не несущим никакой опасности. Их дыхание срывалось, и даже надзорщики не пускали в ход кнуты, отворачивались. Кошмары и внезапные, непрошенные, горячий волной накатывающие воспоминания молчаливо роднили ратников — не меньше, чем прежде роднила одна лепёшка на четверых.
Жихарь же был другим. Он не стонал от ночных кошмаров, как ненавидимая всей лачугой Решетовская. Только глаза открывал и в окно глядел. Ничего не помнил о войне. Будто умер давным-давно.
Огняна теперь до чертей боялась стать такой же — пустой, безвольной, не-живой. Она без конца пускала в ход острый язык и жилистые руки, вгрызалась в скудную жизнь на рудниках, будто злобная куница в хилое куриное горло. Склавины победили в войну, но война победила Жихаря. Огняну она победить не должна. Никогда не должна!