Но оно не пропало. Удивительно, но я так и ехала в нём домой, словно в волшебном коконе – без мыслей, без орехов, просто тихо радуясь и улыбаясь про себя.
А вот интересно, заметит моя Татка, что я какая-то другая? - думала я, подходя к своему громадному теперешнему дому, сияющему россыпью окошек.
Но в наших миниатюрных апартаментах было темно. Странно. Татка по вечерам обычно сидит за столом под лампой над чужими рефератами.
Я быстро разделась в крошечной прихожей, прошла в нашу маленькую комнату – тишина, пустота. На Таткиной постели были разбросаны книжки и белела поверх наскоро нацарапанная записка.
Я взяла её и прочитала, шевеля губами: "Уехала к тётушке, у неё приступ одиночества и пироги с сушёными яблоками. Если не вернусь, значит, заночевала, встретимся завтра на работе, буду с пирогами, под салфеткой сюрприз."
Я подошла к столу, подняла салфетку и тихо засмеялась – там стояло чайное блюдце, полное арахиса.
Я постояла возле стола, улыбаясь, просеяла щепотку орехов сквозь пальцы.
Может быть, про это была моя волшебная весна?
Или она завтра будет?
Только кто же может знать про завтра...
Никто не знает про завтра, никто...
5
КНЯЗЬ
- Ну? Как тебе моё опекание? – Нора выдохнула к потолку аккуратные колечки дыма. – Нравится?
- Офигенно, - сказал я искренне. – Омлет выше всех похвал. Слушай, а у вас тут всегда такие ветра?
- Нет, это ради тебя и в честь твоего приезда.
Я засмеялся. Мы уютно валялись на разложенном диване и вовсю легально курили, радостно пользуясь отсутствием Вероники.
Утро прошло безмятежно, и я ловил себя на том, что чувствую неуместное облегчение от того, что не нужно никуда переться по тёмным улицам навстречу ветру. Всё-таки, я разгильдяй.
- Дисциплина – это, конечно, правильно, - с удовольствием разглагольствовал я, глядя на две пары босых ног, вальяжно задранных на спинку дивана - одна пара была с красным педикюром. - Дисциплина - это жизненно необходимо. Нужно вставать рано и приносить пользу человечеству. Строгая дисциплина - это наше всё. Но как же хорошо, когда её нет. Потому, что, когда нет дисциплины, есть свобода.
Нора хмыкнула, стряхнула пепел в пепельницу стоящую между нами, подняла к потолку глаза и нараспев задекламировала:
- На каждом луче рассвета, на море, на кораблях, на безумной горной вершине, на хитроумной тропе я имя твое пишу – свобода…
- Вот, - сказал я, поднимая палец. – Этот парень знал, что такое свобода.
- Почему ты думаешь, что парень? – подняла бровь Нора.
- Женщина так не скажет, - уверенно сказал я. – Колись, это Бодлер?
- На лампе, во тьме зажжённой, - продолжила Нора тем же тоном, - на каждой потухшей лампе, на одиночестве голом я имя твоё пишу – свобода…
Она задумчиво помолчала, потом повернулась ко мне.
- Не Бодлер. Поль Элюар. Ладно, раз у нас пошла с утра такая развратная свобода, колись теперь ты, что у тебя там на уме? Я же вижу по глазам. Я знаю, ты не всё скажешь Вике. Но ты тоже знай, чудовище: что бы ты ни собрался делать – я на твоей стороне.
Я подумал. Правильно она угадала: я уже всё решил вчера вечером, когда, отоспавшись после супа, начал внятно соображать. И выходной день был тут как нельзя кстати.
- Норхен, - я доверительно повернулся к ней, - у меня в ближайшее время не будет такой возможности. Я должен ехать сегодня.
- Ну и правильно, - согласилась Нора. – Я с тобой. Буду продолжать свои опекания. За кустиком там посижу. Я свободна до семи вечера.
- А что будет в семь вечера? – удивился я.
- В восемь. В восемь будет ресторан «Астория». Группа граждан из дальнего зарубежья. Я толмачу. В семь мне нужно быть дома, чтобы успеть рожу накрасить. За мной пришлют машину.
Я покачал половой. Мельком подумал, что совсем ничего не знаю о жизни Норы, хотел было что-то спросить, но она уже вставала, подбирая полы длинного халата, гасила сигарету в синей пепельнице и шлёпала в кухню варить вторую порцию кофе. Да, всё складывалось удачно сегодня. И то, что Нора будет рядом – это хорошо. Не так тоскливо, как одному. И - надо признаваться – не так страшно, как одному.
Можно будет считать, что мы просто едем вдвоём прогуляться в незнакомый подмосковный город, и не так обидно будет, если всё сорвётся.