ч2, 21.
ПАНИ
Если он хотел, чтобы я испытала шок, вряд ли нашлось бы что-то лучшее.
Я, которая была готова кинуться за ним, просить, объяснять, обещать – я оцепенела от этого дикого слова. Мне показалось, оно вспыхнуло огнём на стене нашего коридора, как письмена на пиру Валтасара.
И всё. Я уже не могла бежать, уговаривать, разбирать. Остолбенела.
А он… он ушёл.
Спартак, Спартак, она осиротела...
Что-то внутри меня больно сломалось, стало трудно дышать. Здесь, в коридоре без окон, было душно, несло запахами из кухни, лук, какая-то печёнка… Отчётливо застучало сердце, захотелось прислониться к стене.
Как он мог? Откуда он это взял?
Вот эта милая комнатка с зеркалами и кружевными юбками, с этими весёлыми париками? Это порнография?
Юра, такой воспитанный, вежливый… Это вообще не совместимо! Как он мог? Он же не знает ничего!
Дверь в конце коридора распахнулась, оттуда выплеснулся народ. Весёлый хор грянул на весь этаж:
...Обгоняя безумие ветров хмельных
Эскадрон моих мыслей шальных!
Мои мысли, мои скакуны!..
Это у меня сейчас. В моей пустой голове – эскадрон мыслей, дурацких лихорадочных скакунов. Обгоняют безумие ветров шальных.
Безумие ветров шальных... Весенних ветров... А какой он вошёл в комнату! В распахнутой куртке, сияющий, весь в цветах, словно сама весна ворвалась. Нет, весна женского рода... Тогда, март. Это март так приходит – нараспашку, в первых цветах. А я дура, дура… Надо было плюнуть, уйти с ним, сели бы на лавочку возле остановки, разобрались бы. Татка с Юрой и не заметили бы, сидели бы и трещали о фотографии…
Надо возвращаться. Что-то объяснять. Естественно, словно ничего не случилось. И лучше бы не врать. Терпеть не могу, когда в сердце одно чувство, а изображать надо другое. И все видят, что человек притворяется. Не буду притворяться. Но если не врать, тогда как? Юра поймёт, обидится…
Я вошла в комнату и села за стол, стараясь улыбаться.
- Что-то случилось?
Это спросил Юра.
А Татка ничего не спросила, просто посмотрела понимающе, она и без вопросов поняла, - случилось.
- Ну так, ничего страшного, - я вздохнула. - Договорились погулять, а… а оказалось, что ему надо на переговоры. Маму хочет поздравить. В общем, сначала позвонит, а потом мы встретимся.
И я сама себя поздравила с удачным вывертом.
- Он придёт сюда? – спросила проницательная Татка.
- Ну, наверное, - я налила себе чаю, но выпить пока не смогла. - Съездит на переговорный пункт и… потом я ему позвоню.
Да, вот так правильно. Он же сам сказал: позвони вечером. В общем, всё можно поправить. Он отойдёт. Он же всегда отходит, потом жалеет. Извиняется. И я сама могу тоже вспылить, а потом сожалею и мучаюсь совестью…
Всё пройдёт. Мы созвонимся, пойдём гулять по весенним улицам. А завтра на выставку. Конечно же, мы пойдём все вместе. А вот сегодня вечером… сегодня вечером… Татка поедет поздравлять тётушку. Комната опять будет наша, мы опять будем вместе. И я, наконец, всё ему дорасскажу. Всё будет хорошо. И я уже посмотрела по своему календарю и всё посчитала, у меня самые удобные дни – можно будет всё, всё!..
Я вздохнула уже почти облегчённо, поправила цветы. Столько букетов ещё не было в нашей комнате. Всё хорошо. Только одно слово царапает остро и непразднично - то, что я услышала в коридоре.
Я посмотрела на Юру. Он, как ни в чём не бывало, рассказывает Татке про фильтры. Всё-таки у меня исключительные подруги: что Милка, что Татка могут заговорить кого угодно, и мимо собеседника можно провести слона, он и не заметит.
Кстати, очень удобно, что речь о фотографии…
- Юра…
Он с готовностью ловит мой взгляд. Да, я ему нравлюсь, это видно невооружённым глазом, он чувствует меня, настроен на меня, как камертон.
- Юра, а ты давно в клубе?
- С год, наверное. А что?
- Просто интересно. А сам клуб давно существует?
- Очень давно. Он просто сначала в другом месте был. Даже в нескольких местах. А начался просто в редакции одного из московских журналов. Потом фотокорреспонденты начали потихоньку объединяться. Потом, когда сообщество разрослось, опять начали делиться, группироваться… Короче, сейчас таких объединений по Москве несколько. Бывает, что пересекаемся. Но чаще конкурируем.
- Мы с Юрой договорились, - кокетливо подняв брови, делится Татка. - Он мне тоже сделает портрет в высоком ключе.
- В каком ключе?
- Высокий ключ, - с готовностью говорит Юра, - это твой портрет. Вот эти светлые тона называются «высокий ключ».
- А низкий есть?
- Да, конечно. В тёмных тонах, совсем нет белого.
- А…вот это ваша комната для съёмок… - я упрямо гну свою линию, - она вообще почему там? Это ведь не государственное учреждение?
- Нет, конечно. Просто студия при клубе. Для тренировки. Не каждый фотограф имеет дома условия для съёмки. Я, вот, живу в общежитии, например. Кто-то в коммуналке, кто-то с детьми… А там все условия.
- И вы можете приходить в любое время?
- Ну, в общем, да. Кому доверяют.
- Ясно…
Я замолчала. На самом деле, ничего мне пока было не ясно. Чего-то я не знала.