7.
- А он тебе позвонит? – спрашивает Татка, не отрываясь от машинки. – Или прямо сюда придёт, на работу?
- Нет, мы встретимся на Таганке в половине седьмого.
- Жаль, - сокрушается Татка, взмахивая кудлатой головой. – Хотела бы я на него посмотреть. А он, гляди-ка, не промах. Принёс тебе нужный документ и тут же потребовал мзду.
- Мзду? – таращу я глаза. - Какую мзду? Он же сам в театр пригласил. Сам билеты доставал.
- Ну, ты же своим блистательным присутствием озаришь его никчёмную жизнь!
Девять часов утра. Утренняя суматоха в наших двух кабинетах закончилась, преподаватели разошлись по аудиториям, и у нас с Таткой есть целых сорок пять минут, а потом ещё целых сорок пять минут. Нет, на это время у нас, конечно, куча неотложных дел, плюс на меня ещё возложена обязанность приготовления чайного стола, но всё равно никто не мешает нам обсуждать насущное.
- Почему никчёмную-то? - не соглашаюсь я. - Вполне определившийся молодой человек, на последнем курсе Бауманского. Фотографирует профессионально, подрабатывает в газетах фотокорреспондентом…
- А, не фантазируй, - отмахивается Татка. – Запомни: у любого одинокого мужчины жизнь по определению никчёмная. И это нами должно быть решительно пресечено!
Это очень похоже на Милку. Я смеюсь.
После Милки Татка – подруга номер два. А в институте вообще была номер один. И тогда Милка была нулевой.
Когда-то, в лихие времена первого и второго курса, когда ещё никто не переженился, а все только бурно перемешивались между собой – группами, городами, друзьями детства, школьными друзьями – я познакомила их на очередной буйной тусовке, и было ужасно интересно смотреть, как они общались: благовоспитанная предусмотрительная Милка и шальная, сумасбродная Татка. Мальвина и Пеппи Длинный Чулок.
Однако, при всём своём антиподстве они чем-то похожи. Может, они просто обе похожи на меня – каждая со своей стороны?
Мысль интересная, но её обдумывать некогда.
- Включай чайник! – командует Татка дирижёрским махом руки. - Сейчас дотюкаю расписание, оттащишь его в тридцатую аудиторию и замутим безумное чаепитие. Слушай, как я всё-таки рада, что ты теперь здесь! Я одна зашивалась и уже почти научилась ругаться матом. Тётушка пирожки велела положить на чайник – положи! То есть, положь! Она мне свою чёрную кофту отдала, представляешь? Такая с буфами! Ну вообще прямо последний писк моды. Да, последние кафедральные новости! Нам обещана ещё одна "Ятрань", представляешь? Ура! В четыре руки будем печатать! Пару пирогов Олежке отложи, он только после обеда придёт. Представляешь, кофте лет пятьдесят, а выглядит как новая!
Татка умеет всё сразу: говорить обо всём и одновременно печатать, ныряя в рукопись, слышать всё, что происходит вокруг и ещё и отвечать на телефонные звонки, командовать и при этом держать в голове тысячу идей.
Машинка строчит, Татка тарахтит. Рабочий день начинается.
Я иду в наш чайный уголок за шкафами – готовить стол и хоть посмотреть на себя в зеркало – на что я похожа сегодня.
- А как прошёл день любви в родном аквариуме? – повышает голос Татка. - В дверь не ломились хорошо темперированные соискатели твоей руки и сердца?
- Они не дошли до моей двери, - откликаюсь я. – Точнее, не доползли. Но всю ночь пели «Есаула».
Татка хохочет под свою пулемётную очередь, после чего до меня доносится жизнерадостное: Есаул, есаул, ты оставил страну и твой конь под седлом чужака…
А на пороге уже - первый визитёр.
- Есенина, расписание готово?
- Я Есина! – рявкает Татка и забабахивает точку, словно взрыв.
Я тихо смеюсь, глядя в зеркало и быстро причёсываясь.
Рабочий день начался…