Она ворвалась на пляж, как фурия - спрыгнула через кустарник на песок – бежала короткой дорогой, вылетела на нас растерзанная, сжимая кулаки, в разорванном фартуке – разорвала, пока мчалась через посадку.
Она была страшна, она кричала, кого-то отчаянно подзывала – я потом узнал, что никого там не было за ней, девчонки, которые ей рассказали, то ли отстали по дороге, то ли вообще побоялись лезть. Одна она примчалась. Совсем одна. Но пятеро струсили почему-то. Подлые – всегда трусливы. Может, вспомнили про моих родственников в милиции. Про меня-то знали, что я никогда ни за что никому не скажу. А появление свидетелей их отрезвило. А, может, просто решили, что с меня достаточно. Я не знал.
Я только слышал, как Нора разъярённо шипела над моей головой: Я тебя посажу. Умру, но посажу… Всю биографию тебе испорчу, паскуда, скот, ты всю жизнь это будешь помнить…
И что-то такое ещё она ему говорила, страшным низким голосом, пока я валялся у них под ногами, откашливался и отплёвывался кровью и песком.
А потом мы сидели вдвоём возле нашего камня, смотрели в море. Разорванный чёрный фартук валялся на песке. На камне сохла моя школьная рубашка, которую Нора пыталась замыть в море… И подол её платья был мокрым – на него хлестала волна… А руки у неё всё дрожали, и губы тоже, да и у меня тоже – мы оба продрогли, холодный был апрель тогда… И Нора всё твердила прыгающими губами: Вот посмотришь, им это даром не пройдёт, я колдунья, вот увидишь, как сказала, так и будет, вот увидишь... И она оказалась права. Валыгу через пару месяцев замели на наркотиках, а Лёлика Капуджи зимой порезали насмерть в пьяной драке.
А потом год прошёл - и она приехала в наш город. Ослепительно красивая, вежливо замкнутая, чужая. И цветок был её лицом. А ещё через год мы с ней сидели на этом же самом месте возле камня. И смотрели в море…
Пятеро отморозков на одного. Пятеро немецких патрульных на одного. Пять всадников на одного. Что я должен думать?
Может эти пятеро – плата за то, чтобы можно было просто сидеть рядом с прекрасной женщиной и просто смотреть в море?
Я ещё раз сходил напиться, но в постель не вернулся, закурил в кухне, распахнув окно в весну.
В принципе, надо на всё наплевать. Послать далеко и забыть, как Нора считает. Я уехал в Москву, но это не кончилось. Я вернулся сюда – и ничего не кончилось. Значит, это со мной. И с этим надо просто жить. Но послать. Фигня всё.
За окном просыпалась весна, вся в золотистой дымке, как в цветочной пыльце. Вольный ветер, пахнущий морем, приятно обвевал мою голову, шевелил волосы. Как хорошо, что я сюда приехал. Пусть даже и один. И может даже лучше, что один…
Значит, послать всю эту чертовщину. Просто работать.
Но от девчат надо уходить. Хватит уже. С мужиками надо жить и быть нормальным мужиком, перестать трусить. Солдат не боится, он знает, что за ним сила. И дело тут не в армии… Совсем другая сила стоит за спиной солдата и ведёт его.
Там, на пляже, эта сила уничтожила мой страх. Только что это за сила?
Пора бы уже тебе это знать, парень. Ты, парень, уже давно на свете живёшь, а ни черта не знаешь о жизни.
И да, сегодня ты, парень, должен пройти до беседки сам. Хоть лопни. Без поводыря. Один пойдёшь. Вот тогда можно будет хоть с такой мелочью себя поздравить.
Я тяжело вздохнул. Дожил, называется. Поздравлять себя с тем, что своими ногами пришёл в беседку, где пацаном отирался каждый день… Ну, и жизнь у тебя, солдат неизвестных миров, туарег нехоженых путей…
К беседке я свернул прямо сразу, по дороге домой. Вернулся из Симферополя, проводив Нору на самолёт, и весело почесал в чащу, чувствуя подъём и отвагу. За одни только сутки лес волшебно изменился. Густо и ярко позеленел и вверху, и внизу. К белым цветам под ногами присоединились сиреневые и розовые. Вчера их ещё не было. Светило солнце, у меня было прекрасное настроение.
С наслаждением вдыхая зелёные весенние запахи и легкомысленно насвистывая, я обогнул последние перед беседкой сосны, поднял глаза и остановился, как вкопанный.
Прямо передо мной стоял дольмен.
Я даже не испугался. Это было уже настолько ни на что не похоже, настолько неправдоподобно, что я и не удивился, и не испугался. Как если бы я пришёл на место съемок какого-то фильма – а там дольмен. Да, пожалуйста, по фигу, хоть зелёный человечек.
Я постоял, перекатывая себя с пятки на носок, покосился направо, налево. Ничего подозрительного. Все деревья и кусты были обычными и привычными. Только беседки не было. Вместо неё был дольмен.
Почему-то мне не хотелось подходить ближе. Чего-то я медлил. Наверное, стал умный. Я поставил руки на бёдра, сощурился, вглядываясь. Мне показалось, что в прошлый раз дольмен был больше, шире, и вход был аж величиной с дверь.
А этот самый обычный. Я такие видел под Инкерманом. Мы туда бухать ездили – с ребятами, с девчатами, с гитарами. Ещё в школе. В незабвенном девятом классе…
Собственно, у меня было два пути: ввязываться или не ввязываться. Подходить или уходить. Я стоял. Я уже ввязывался. Сейчас мне совершенно этого не хотелось. Я стоял, не сходя с места, словно какого-то озарения ждал. Знака свыше. Инсайта – как сказала бы Нора.
И я вспомнил. Словно накрыло меня воспоминанием. Тоже кусты перед глазами. И голос Нины. И моё недоумение. И моё недоверие.
Я вспомнил, как вышел из-под земли ночью через знакомый сарай, как радовался, что вышел к дому, как бегал под окнами, ища щелки в затемнении. И какой потом был шок. Когда понял, что провалился на год раньше…
Она говорила: не поворачивайся. Выходи так, как пришёл. То есть, уйти отсюда сейчас я должен, как пришёл – то есть, спиной?
В прошлый раз на этом же самом месте я пытался выбраться из замкнутого круга. Конечно, я шёл, как нормальный человек – вперёд. Шёл – и не вышел.