Я стащила с волос резинку, села на кровать. Задумалась. Я вообще сейчас часто задумывалась. Словно время замедлило ход. Словно жизнь прошла мимо, а я осталась.
- Нравится, - сказала я. – Приятный, интеллигентный. Положительный.
- Ну, тогда почему бы и нет? – спросила Татка выразительно.
- Что? – не поняла я. – Чего нет?
- Ничего нет, - Татка повернулась ко мне. – У тебя сейчас ничего нет. Вот возьми и позволь себе роман.
- Позволь? – я воззрилась на Татку. – В каком это смысле «позволь»? Чтобы позволить, надо что-то себе запретить. А я себе ничего не запретила. Наверное, если бы я запрещала себе романы, не было бы и князя.
- Но свет клином на нём не сошёлся же, - сказала Татка рассудительно.
- А что такого ужасного, если свет клином сошёлся? – вскинулась я: почему-то хотелось спорить, защищать своё одинокое несчастье. - Я не вижу ничего ужасного в этом. Да, сошёлся вот сейчас на нём свет клином. И что? Почему я должна себя ломать и раскручивать какие-то новые романы?
Татка молча усердно строчила, я сердито смотрела ей в спину, ожидая ответа.
- Просто понимаешь, - ожила она, наконец. – Вот он сейчас улетел домой. Он там всю жизнь прожил, представляешь, какие там связи остались? Думаешь, девушек у него там нет? И вокруг него, такого красавчика, никто круги не нарезает? Тем более, он из Москвы теперь, весь такой столичный, на московской сцене выступал. А там курорт, нравы лёгкие, весна. И вот он там в одиночестве коротает свои дни в тоске по тебе? Не, я ничего не хочу сказать, – она подняла брови, – может и коротает. Но ты точно уверена? Точно?
Я молчала. Я так и не сказала Татке, что слышала в телефоне женский голос. Сказала, что подошёл друг. Но Татку же не проведёшь. Она сразу завела: ах друг, ах, друзья, ну, где друзья, там и подружки...
И больше мы на эту тему не говорили.
- Даже если я и не уверена, - проговорила я. - При чём здесь Юра?
- А при том. Что лекарством от одного мужчины является другой мужчина.
- Ты предлагаешь его соблазнить?
- Нет, просто не отталкивать. Ты же сама сказала: он тебе нравится.
- Ну, не ТАК же нравится!
- А как должен нравиться?
Она бросила писать и опять повернулась.
- Ну, как должен нравиться? Как?
- Притягивать должен, - сказала я серьёзно. – Волновать должен. Что-то позвать должно. Романы, они же вот здесь начинаются, – я положила руку на сердце.
- Да? – Татка с любопытством посмотрела на мою руку. – А я думала, они совсем в другом месте начинаются.
- В другом месте совсем другое начинается, - вспылила я. - Я же не собака. Не кошка. Чтобы случиться с кем-то, потом разбежаться и забыть.
- Не усложняй, это просто эксперимент, - сказала Татка миролюбиво, опять принимаясь строчить.
Всё это уже было. На море. Милка внушала мне, что для оздоровления нужно с кем-то завести роман. И что из этого вышло?
Нет, хватит с меня! Хватит!
Молча я вскочила и пошла причёсываться. В маленьком зеркале, как всегда, я видела себя частями. Волосы потемнели за зиму– точнее, посерели, словно состарились - а летом на юге были другими, золотистыми, с соломенными ручейками… И вообще я была другая там, в том июле, я сияла, светилась, летала… Может быть, состричь волосы наверху, по моде – как у Владимира Кузьмина. Хоть что-то сделать, разозлиться, вытащить себя из трясины… Я стянула домашнюю одежду, покосилась опять в зеркальный кругляшок.
И вдруг представила, что чьи-то другие мужские руки – чужие, не его – смыкаются у меня на груди, на спине, на талии.
Меня передёрнуло. Хороши подруги. Пихают в объятия первому встречному.
Но в то же время картинка не отпускала. Что-то было в ней провокаторское, дьявольское, чарующее – в этих чужих руках на моём теле… Словно кадры эротического фильма. Нет, гадость какая-то! Волнующая гадость! Татка, конечно, дура. И вообще, никто мне не нужен! Никто! Князь любимый, да, от одного его взгляда хочется жить, от одного его прикосновения можно с ума сойти. И всё – больше никто, никто так не сумеет! Нет, но это же ужас, ну, совершенно же невозможно с таким зеркалом жить – ничего, ничего же не видно в нём!
- Наташка! Ну, что это такое?! Какого чёрта у нас зеркала до сих пор нет?! Живём, как бомжи! А не как женщины!
Я кричала, и было ясно, что кричу вовсе не о зеркале, Татка благоразумно молчала, спрятавшись в норку деловитой озабоченности, а мне хотелось ругаться, скандалить. Разбить что-нибудь.
Вот оно. Вот почему он тогда саданул об дверь ту раковину. Он не раковину разбивал. Чувства свои он разбивал вдрызг. Нас с ним разбивал. И разбил. Исчез с лица земли. А я осталась, но тоже будто пропала, потеряла чувство жизни. Раковина, волшебно-прекрасная, совершенная в своей красоте, разлетелась на осколки – так наше «мы» разлетелось вдребезги. И мы с ним, как два осколка волшебно-прекрасного мира разлетелись – он в одну сторону, я в другую… И до сих пор, до сих пор не можем склеить себя…