Нет, нельзя так. Нельзя разбивать. Это живое. Надо беречь! Глаз не спускать. Зачем я его не остановила, зачем не бросилась вслед!.. Надо было бежать, останавливать, умолять, возвращать!.. Как тогда, на лестнице – мы же помирились, мы же вернулись вместе…
Повинуясь порыву, я кинулась к стеллажу, взяла бережно в руки раковину. В ней лежало моё кольцо. Кольцо… Здесь должно лежать и его кольцо. Здесь должны быть мы – вместе…
А я опять иду к другому человеку… Тебя нет – и я опять не с тобой. Ну, почему, ну почему нас так не любит судьба?..
Я подняла глаза – снег шёл, косой и крупный. Такой беспутный, чумовой март – сколько в нём всего уже случилось. Словно ветром пролистало страницы. И я в нём потерялась, в этом беспутном марте, в этой книге – непонятно с каким концом…
«Вот будет фокус, если Юра сам не придёт в клуб из-за непогоды, - думала я, идя сквозь снегопад к знакомому уже зданию. Ему от Королёва пилить и пилить. А метель метёт и метёт с самого утра. Но всё равно видно, что это не зимнее, какие-то ионы весны всё равно слышатся в этом обложном снеге, уже видно, что это последняя сердитая песня зимы…
А если не придёт, ничего страшного, – подумала я опять, подходя к уже знакомой двери. В кино тогда пойду…
Но Юра был на месте.
Я ахнула, зайдя в уже знакомое фойе с диванами и столиками. На одном, самом уютном, был накрыт стол.
Юра нас и в прошлый раз поил тут чаем, а мы с Таткой предусмотрительно захватили из нашей столовки коржиков и песочников. Всё было по-студенчески мило и весело: я на правах старожила показала Татке все комнаты, помогла загримироваться, мы бесились, как две школьницы на каникулах, вертелись перед зеркалами, придумывали образы… Было весело, я забыла свою печаль, стала опять девчонкой, у которой ни забот, ни тревог.
Но вот сейчас совсем всё не похоже было на наше прошлое гостевание. На столе стояла бутылка вина, на блюдцах лежали нарезанные сыр, колбаса, свежий огурчик, от которого упоительно пахло зелёной весенней свежестью…
- У нас праздник? – удивлённо спросила я, отряхивая у двери шапочку от снега.
- Немножко праздник, - улыбнулся Юра, помогая мне раздеться. - Я вчера сдал отчёт по преддипломной практике. Хочу отметить с тобой.
- Поздравляю, - осторожно сказала я. – А почему именно со мной, а не… с друзьями?
- С друзьями уже отметили, - улыбнулся Юра. – Хотелось и с тобой.
- Но я… разве я имею к этому какое-то отношение? – я смутилась.
- Прямого, конечно, не имеешь, но… я часто думал о тебе, пока работал.
Он посмотрел мне в глаза – и сладкая жуть окатила меня с ног до головы.
- То есть, фотографии печатать мы не будем? – промолвила я.
- Нет, ну, почему же, - он улыбнулся. - Конечно будем, я уже всё приготовил, - он кивнул в сторону двери в лаборатории. - Я просто думал, что ты голодна с дороги.
- Я не голодна, но… я рада тебя поздравить и выпить за твой успех, - сказала я с энтузиазмом максимально официально, почти дурашливо.
И он понял. Улыбка чуть погасла. Но он отличное владеет собой.
- Ну, как скажешь, - он наклонил голову.
- Только мне совсем немножко, - очень, очень дружески попросила я.
ч2, 35.
- Ты знаешь, сколько лет занимаюсь фотографией – и всё равно ощущение, что это что-то волшебное. А ты? Ты так не чувствуешь?
Я согласно кивнула. Я хоть и печатала фото за жизнь всего несколько раз – на кружке в Доме пионеров и потом с братом - но тоже знаю: да, это волшебство.
Волшебство начинается уже с красного света, которым озарено пространство лаборатории.
Красное и чёрное. Только красное и чёрное - больше никаких цветов. В этом роковом свете лица людей не по-земному красивы. Взгляды не по-земному загадочны. Красный фонарь освещает только рабочее поле – стол, пять ванночек на нём. И наши руки. Всё остальное вокруг – в стороны, вверх, вниз – тонет в мягкой бархатной мгле, а дальше мгла становится непроглядной, углы комнаты совсем уже исчезают во тьме – и что там, за этой темью, можно только догадываться – может, там сразу космос? Чёрные дыры? Галактики?
Но самое главное волшебство – перед нашими глазами, под нашими руками…
Мягко поблёскивают бока фотоувеличителя – и вот, на белом экране под ним – о, нет, на красном же, конечно, на красном экране – обрамлённом чёрными полосами металлических линеек, на этом чётком прямоугольнике вдруг чей-то ужасный лик. Страшенный. О, господи, чей это? Разве сразу узнаешь себя или Татку или кого-то ещё в этом дико извращённом изображении – со светлыми глазницами на тёмном лице, с белыми губами, с чёрными зубами… Ужас, ужас ужасный, но ты знаешь, что это правильно, что это так и надо – что вот сейчас на твоих глазах этот чёрный ужас превратится во что-то мило-узнаваемое, тепло знакомое…