Ореховой очереди сейчас не было, но с лотков что-то продавали, я подошла – может, удастся купить хоть яблоко, чтобы заесть эту проклятую таблетку, от которой лучше, кстати, так и не стало.
Никаких яблок на прилавках не было, продавали какую-то крупу, мыло…
Девушка с полным пакетом рассчиталась с продавцом, развернулась – и мы чуть не налетели друг на друга.
- Ох, ты! - каким-то ужасно знакомым голосом сказала девушка. – Вот так встреча! Ви только что из Парижа? – весело сымитировала она одесский говор. – Таки берите гречу, - она ткнула в меня пакетом. - Греча сближает.
- Нора… - еле вымолвила я, и слёзы опять полились по моим щекам. Лучшего человека нельзя было и придумать сейчас.
- Деньги, что ли, украли? – Нора вгляделась в меня. – А ну, пошли! Сейчас тяпнем коньячку и забудем наши беды.
- Я… нет, нет, мне надо…
- Куда это тебе надо? Ты вон, еле живая. Пошли-пошли! Что случилось-то? Дома что-нибудь? Ты что тут делаешь?
- Я… из милиции… и голова...
- О, господи… А что с головой? Избили?
- Нет... Не избили… но…
Я бормотала что-то из последних сил – голову уже знакомо и опасно стискивало обручем, я ожесточённо тёрла виски, затылок, и Нора уже больше не расспрашивала – просто тащила за собой, плотно ухватив под руку.
Когда лифт взмыл вверх – я даже закричала от боли, схватившись обеими руками за лоб. Меня замутило. С озабоченным лицом Нора вывела меня из лифта, и я так и стояла с зажмуренными глазами и прижатыми к голове руками, пока она звонила.
Дверь распахнулась, мы вошли. Сейчас мне уже было всё равно, где я и что будет.
Мне важно было не упасть. Одной рукой я осторожно оперлась о стену и с трудом подняла голову.
Два человека стояли передо мной, устремив на меня изумлённые глаза. Он и она.
Вероника и князь.
Ч.3, 5
КНЯЗЬ
С утра всё пошло так, как предсказывала Вероника.
Не успели отгромыхать восторги по поводу моего возвращения, не успел я вглядеться в новые женские личики – между прочим, не без удовольствия – как меня погнали за обувью.
Вместе с вездесущим Эдиком мы приволокли с первого этажа здоровенный ящик, весь испещрённый иностранными наклейками и штемпелями.
Ящик вскрыли, начался форменный переполох: охи, ахи, стоны и нечленораздельные возгласы.
Со всех сторон хлынули сотрудницы, прослышавшие о заграничной обувке. Сбежались гардеробщицы, уборщицы, дежурные по этажу, охи и ахи усилились. В магазинах столько красивой обуви давно никто не видел, всем хотелось потрогать, понюхать, постучать по подмётке. Приехала Марина Ильинская – якобы на помощь нам, но на самом деле, как мне показалось, тоже поучаствовать в туфельном пиршестве.
Во избежание худшего мы затащили все двадцать четыре коробки в наш кабинет, и девчат на примерку приглашали по две – больше не умещалось. Стало более дисциплинированно, но всё равно суматошно. Шуршали крышки, шелестела папиросная бумага, в кабинете приятно запахло новой дорогой кожей и, в каком-то смысле, новой жизнью.
Я было вознамерился любоваться на голые женские ножки и прочие соблазнительные формы, но меня быстренько отправили на паркет помогать девчатам осваиваться с новой обувью. Объяснять, показывать, рассказывать о значении обуви в танце - короче, заниматься всякой ерундой
Я ничего против не имел. Для меня главным было другое: меня совершенно не тянуло, как до поездки, рваться ежеминутно к телефону. Я прямо наслаждался своей независимостью. Вот стоит телефон в двух шагах – а меня к нему не несёт неодолимой силой. Подумаешь, телефон, наплевать. Как там Нора цитировала Хемингуэя? Чёрт с вами, женщины. Чёрт с тобой, Брет Эшли.
Вот именно так: чёрт с вами женщины. Тем более, что женщин вокруг было предостаточно, и все во мне нуждались, все жаждали рассказать мне, что они чувствуют в новых туфлях, где у них там жмёт, где болтается, где прямо никак не застёгивается, и я уже не один ремешок затянул на прелестной ножке, про себя тихо посмеиваясь.
У меня получалось даже поводить то одну, то другую, аккуратненько, чтобы опробовать обувь. В принципе, это было правильно и совершенно необходимо, но всё равно весь день шёл кувырком: со всех этажей продолжали тащиться любопытствующие и с умоляющими глазами просили «посмотреть туфельки». В кабинет пускали не всех, большинство оседало как раз вокруг нас, вслух обсуждая туфли, девушек и меня. И по мнению общества, я выходил хороший мальчик, внимательный ухажёр, красавец и лучший жених года.