Обед у моей подопечной вышел курам на смех - она съела немножко бульона, немножко киселя, пощипала пирог и лежала с полузакрытыми глазами, может, устала, может, не хотела на меня смотреть. Опостылел я ей уже.
- Наташка не сказала, когда приедет? – спросила она, когда я начал собираться.
- Наташка… Наташка сказала...
Я не договорил. Я вдруг вспомнил: Татка – это Наташка. А Наташа Огарёва - подруга Белки.
- Как её фамилия? – спросил я на ходу. – Наташки твоей?
- Есина. А на кафедре её Есениной зовут, - она слабо улыбнулась. - Почему ты спросил?
- Так просто, - я снял с вешалки куртку. – Было бы странно, если бы она была Огарёва.
- Огарёва? Это у неё тётка Огарёва. Ты что, знаешь их?
- Тётка? Серьёзно?
Я даже одеваться перестал.
- Её тётка Огарёва? – переспросил я ошеломлённо.
- Ну да. Тётушка, которая поддерживает нашу продовольственную программу, - она слабо улыбнулась. - Аристократка голубых кровей. Татка же из её семьи, из Огарёвых. Только они какие-то двоюродные…
Татка из семьи Огарёвых. Вот это интересное кино! Вот сейчас надо бы всё бросить, посидеть, покумекать – это же ещё один сквозной персонаж… Но я не мог, не мог, мне надо мчаться - и опять всё важное мимо…
- Я должен ехать, - сказал я решительно. – Потом всё. Не потеряй картинку. Татка приедет – покажешь ей. Я заеду после работы – посмотреть, как вы тут. А сейчас слушай внимательно, - я внушительно поднял палец. - Закроешься на ключ и изнутри на защёлку. К защёлке я проволоку прикрутил и гвоздь забил вчера. Примотай эту проволоку, никого не впускай и никому не открывай. Никому, кроме Татки. Поняла? Сама не выходи тоже. Будь только в комнате. Поняла меня?
Она кивнула.
- Вообще никому не открывать, - повторил я. - Ни девочкам, ни мальчикам. Сделай вид, что тебя нет. Пообещай мне, иначе я буду весь день беспокоиться!
Я взял с неё ещё кучу обещаний – что она съест бульон, кисель, пирожки, выпьет таблетки, витамины, она послушно кивала, потом тихонько встала меня проводить, бледная, осунувшаяся, лохматая…
Я уже стоял в дверях, но не удержался и погладил её по щеке. И сердце моё захлестнула нежность.
Во Дворец я прилетел во втором часу. Озабоченный, виноватый во всех грехах, страшно запыхавшийся. Отвык я всё-таки от ритмов Москвы за две недели....
Однако, на паркете второго этажа царила идиллия. Это только во мне грохотало, пылало и обрушивалось. А тут тихо звучала грациозная музыка, спокойно сидели на лавочках девочки. Занятия шли своим чередом - без меня, но с интересным мужчиной, которого я видел со спины. Мужчина что-то рассказывал, делал какие-то движения, очень пластичные и убедительные, девчонки пристально внимали. Все были в новых туфлях. Лепота. А это, стало быть, новый преподавать. Или кто там, хореограф? Режиссёр?
Дверь в нашу резиденцию была приоткрыта, я заглянул в кабинет и обнаружил глобальные перемены и трёх прекрасных дам.
Никаких обувных коробок больше не громоздилось, и вообще, комната была тщательно разобрана от всякого барахла – чувствовалась железная рука Вероники.
На освободившейся стене красовалась большая магнитная доска, возле неё стояла Вероника, рядом Марина Ильинская в своём алом шарфе, а в третьей даме я узнал свою старую зарубежную знакомую Констанцию Бонасье. Не Бонасье, конечно, но у меня уже это к ней мысленно прилепилось. Как и в прошлый раз, она была облачена в неорганизованную хламиду с какими-то кистями и цветами. Она тоже узнала меня, оживлённо залопотала и заулыбалась своей заученной улыбкой.
- А вот и наш герой! – с энтузиазмом объявила Ильинская.
Я поздоровался. Веронику без церемоний поцеловал в щёку, и, хоть она и сделала на миг строгие глаза, было видно, что ей приятно.
Мне было велено сесть и внимать. Я с удовольствием покорился – было приятно посидеть после очередной гонки по Москве.
Скоро я понял, что на магнитной доске разыгрывалось всё, что планировалось представлять на сцене. Обе женщины с увлечением двигали фигурки и обсуждали направления, навигацию, расстояния... В принципе, это было интересно, но в голове у меня вертелись обрывки последних событий. Измученная пани, потерянная папка, взломанная дверь, красный кошелёк… И в эту мешанину почему-то вплывало на фоне заснеженного леса чужое и одновременно знакомое лицо, окружённое волчьим мехом шапки… Человек, который хотел меня убить. Или это я хотел его убить?