Я подхватил её, слегка взволнованный – и она отдалась сразу, уверенно, почти дерзко.
Нас понесло по кругу. Я почувствовал лёгкость. Я уже отвык от профессионального танца – только иногда отдыхал с Вероникой от неумелых, натужных шагов наших девчат. С девочками я работал, а с Вероникой именно отдыхал - она была знакомой, близкой, я мог расслабиться, обнимая её, а потом опять возвращался к неловким объятиям, жёстким телам, учебным элементам…
В общем, я уже начал забывать, что такое настоящее танго. Сколько в нём страсти, интриги, огня, новизны. И вот сейчас всё хлынуло – как тогда, в шестнадцать лет.
Я вдруг забыл, что голоден. Что не спал ночь. Что только что фырчал и досадовал – всё улетело. Моё тело словно проснулось, сбросило тяжкое одеяло, стало невесомым.
Мы поймали друг друга, вошли в один поток, между нами раскручивалось самое острое и захватывающее – импровизация. Этот молниеносный диалог, едва осознаваемый - почти не осознаваемый - зато мгновенно угадываемый:
- Да? – Нет! - А, может, всё-таки, да? – Ты уверен? – Да! - Ну, хорошо, пусть будет да! - Да! Да! Да!..
И мы раскручивали, взвинчивали это рискованное, ликующее «Да!» - и круто вперёд, и резко назад, и стремительно и быстро вокруг себя, и вот так широко, плавно и проникновенно… И острые ганчо из дежурного упражнения превращались в новый дразнящий диалог, и становились высокими, рискованными, хлещущими и зажигали мне кровь по-настоящему.
Она, действительно, подходила мне. Вероника, как всегда, угадала точно. Я забыл, что что-то нельзя – с ней всё было можно. Даже опасную волькаду, строго-настрого мне запрещённую, было можно – потому что, когда я спросил её взглядом: «Да?», она мгновенно ответила «Да!» - с ней везде было «Да!», только «Да!», и это было божественно круто - и мы с ней вышли на эту плавную, томительно-изысканную волькаду, действительно очень сложную для новичков - но с ней всё было легко, всё…
Когда мы закончили под аплодисменты эффектной сентадой, мне хотелось её расцеловать. Конечно, она прочитала это по моему размягчённому, благодарному взгляду, но мне уже было всё равно.
Чувство было, как после любви – опустошённая, хмельная лёгкость. Собственно, так и должно быть после настоящего танго, и у меня и было так – с Вероникой. Когда-то…
Нам всё хлопали – и строгое жюри, и набежавшие из кабинетов методистки и уборщицы, толпу которых я заметил только сейчас, - это было приятно, но мне остро хотелось побыть одному. Я элегантно подвёл свою партнёршу к нашему триумвирату и быстро откланялся.
Меня никто не остановил – Вероника, очевидно, поняла моё состояние. Я немножко пометался мыслями, где отсидеться и спокойно перекурить в одиночестве. Не в туалете же скрываться после такого танца.
Зашёл за сцену, где мы когда-то в первые дни ютились с Вероникой, опустился на лавку и закрыл глаза. Меня ещё качала музыка…
Вероника нашла меня, когда я уже пришёл в себя и уже опять захотел есть. Глянула на меня и всё поняла без расспросов.
- Мы с девочками идём заниматься теорией до вечера, - сказала она, - а ты свободен. Все впечатления дома.
- В смысле «свободен»? – я посмотрел удивлённо.
- Всё, можешь ехать отдыхать. Ты же опять ночь не спал.
- Не спал, - кивнул я. – Но не то, что ты думаешь. У человека была температура сорок.
- Я ничего не думаю, - сказала Вероника. – И ничего не знаю. Вот как раз съездишь и выяснишь, как там всё. Насчёт папки я поговорила с Мариной, - добавила она. – Она вышла с официальным запросом в стол находок метрополитена. Мы дали туда наши телефоны. Будем теперь ждать.
- Спасибо, - кивнул я. – А мы не догадались.
- Поешь и отоспись сегодня, - заторопилась Вероника. - И купи Нике что-нибудь полезное по дороге. Деньги возьми… - она расстегнула поясной кошелёк.
- У меня есть, - возразил я.
- Нет, возьми, - требовательно сказала Вероника, кладя деньги на лавку. - От меня что-нибудь купишь. Я хочу помочь. Поищи фруктов хороших на рынке, не скупись… Всё, я побежала, - она протянула руку и поерошила мне волосы – прямо как я сегодня мечтал.