- А, ну да, - вспомнила Татка. - Место держали одной пригретой девочке, но девочка резко вышла замуж, собралась рожать и вообще уехала из города. Ну, и я подсуетилась.
- Резко вышла замуж и уехала из столицы, - повторил я. – Пригретая девочка убирается, чтобы это место заняла ты. Понимаешь?
- Это фантастика, - сказала пани. - Это может быть, но только в фантастических романах.
- Ладно, - сказал я. – Девятый час. Вам надо с документами работать. Если хотите, останусь вам помогать. Но что-то мне подсказывает, что я вам буду только мешать.
Я посмотрел на пани. Она вздохнула и встала.
- Я тебя провожу, - сказала она. – Заодно договорим.
Ничего мы не договорили. Мы начали целоваться, едва отошли от нашей двери. Я начал, а она протащила меня за руку из коридора на лестничную площадку – здесь было темнее – и мы в один миг забыли про всё. Всё вылетело из головы: папки, взломы, потерянные бумаги, клады, кольца – всё унеслось, едва мы коснулись друг друга, стало мелким, рассыпалось в пыль. Я, как любил всегда, трогал губами её губы, прохладные снаружи и горячие изнутри, и смеялся от счастья, захватившего меня с головой.
Ветреный вечер смотрел через стекло к нам на полутёмную площадку, кто-то шёл мимо по лестнице – мы ничего не видели, не замечали…
- Пойдём распишемся завтра, - бормотал я, плохо слыша себя. - Невозможно так дальше жить…
- Дурак ты, - шептала она, обдавая моё лицо тёплым земляничным запахом. – Ну, распишемся, а дальше что?
- Я что-нибудь придумаю, - обещал я, пьянея от её тепла.
- Хорошо, придумай... - шептала она в ответ.
- Я придумаю... - бормотал я, не слыша себя.
Но единственное, что мы могли придумать - это, практически не разнимая объятий, спуститься кое-как на первый этаж и забиться в неосвещённый торец коридора. Она слабела под моими руками - у неё всегда кружилась голова от поцелуев, и мою голову это сносило сильнее самих поцелуев; я опирался одной рукой о стену, стараясь удержать равновесие - и в какой-то момент стена вдруг подалась под моей ладонью, оказавшись дверью, мы впали в пустую, тёмную комнату - это я понял каким-то шестым чувством, что она пуста, и дальше было делом техники - подцепить первый попавшийся стул и загнать его в ручку двери, чтобы уже совсем отделиться от мира, который нам мешал... А он нам мешал, страшно мешал...
- Я не буду... на чужой постели... нет, нет... - сбивчиво бормотала она в последнем сопротивлении.
- Хорошо, просто сядь ко мне на колени... Тебе можно?.. Не бойся, сюда никто не придёт... тебе можно?
Летний халатик был на ней такой удобный, без пуговиц, с одним только пояском, завязанным на бант, распустить который было делом одной секунды, и этот невесомый халатик и этот еле завязанный бант придали мне сил и уверенности, потому что в затуманенной голове мелькнуло, что она оделась так специально, и значит, всё можно, всё...
И всё было можно, и я тонул в её теплой невесомой тяжести, в её земляничном запахе, и только ждал того момента, который всегда любил и который всегда меня поражал: когда она откинет прочь, наконец, свою застенчивость и про всё забудет - про чужие постели и про чужие комнаты, и будет не просто пылкой, будет страстной, сильной, свободной, совсем свободной, даже более свободной, чем я сам...
А потом словно умрёт на моём плече, и даже, кажется, перестанет дышать, и каждый раз в этот момент я обливался ледяным ужасом от мысли, что это правда: она перестала дышать - и теперь всё... Но потом она вздыхала, медленно, длинно, и оживала, тоже медленно, долго, неуверенно, словно возвращаясь с другой планеты, и какое-то время словно не узнавала меня, смотрела мимо моего лица неуверенно, немо, беспомощно, и я в этот момент любил её в тысячу раз сильнее, если только это было возможным…
В дверь внезапно торкнуло. Она испуганно вздрогнула и сразу судорожно напряглась. Я сжал её в своих объятиях сильнее и прошептал на ухо еле слышно: не бойся, не бойся ничего, они сейчас уйдут… не бойся...
Дверь толкнули ещё пару раз, уже не так смело - и, действительно, наверное, ушли, потому что опять наступила тишина. Но мир нашей любви уже был вспугнут и разорён.
В бледном свете из окна лицо её было маленьким и беззащитным, взгляд растерянным, она судорожно стискивала на груди халат, и у меня не было сил на это смотреть.
- Не бойся, - успокоил я в десятый раз. - Всё нормально. Никто сюда не придёт до тех пор, пока не увидят распахнутую дверь. Мы сейчас выйдем и откроем дверь.
- Откуда ты знаешь, - прошелестела она всё ещё испуганно.
- Опыт пацанский, - усмехнулся я. - У мальчиков есть свои неписаные законы насчёт запертых дверей. Иди сюда...
Я разнял её судорожные руки, запахнул аккуратно халатик на ней, завязал поясок, одновременно целуя всё, что попадалось мне под руку - косточки на запястьях, стиснутые кулачки, и нежную грудь под тонкой материей, и мягкую ладонь, раскрывающуюся под моими губами... Я бы так мог перецеловать каждую клеточку её тела, но нам, действительно, надо было уходить - в основном, потому, что она очень волновалась.
Медленно, словно во сне, я вывел её из комнаты, благополучно завёл обратно в конец коридора и закрыл собой, чтобы она пришла в себя.
- Здесь никого нет, видишь? - бормотал я, бросая взгляды через плечо. - Пойдём, я тебя провожу до комнаты?
- Нет, я тебя провожу, - шептала она.
- Ты уже не боишься? - шептал я.
- Я с тобой ничего не боюсь... Я не хочу, чтобы ты уходил...
- Я тоже не хочу...
- Что же нам делать, князь?
Она поднимала на меня умоляющие глаза, но я молчал. Я тоже не знал, что нам делать...