Я глубоко вздохнула, взглядом попросила продолжать.
- Бабушка тогда несколько раз была в музее, и девушку эту встречала, но не интересовалась подробностями её жизни, - продолжил Юра. - Они в основном говорили о деле, решали организационные вопросы. Бабушка сказала, что тогда было не до расспросов, живы – и слава богу. Она заметила, что вот сейчас, в своём пожилом возрасте, она бы, конечно, отнеслась по-другому, возможно, участвовала даже в её жизни, пыталась бы помочь, а тогда все были молодые, враг наступал, думали только о деле, были мобилизованы на спасение государственных ценностей, было не до житейских мелочей, надо было всеми силами помогать стране. А тут появились лишние руки, появилась помощница, грамотная, из Москвы, ответственная – и очень хорошо. Бабушка помнит, что её, вроде бы, поставили на довольствие и оформили продуктовые карточки.
- Она узнала её по фото? – спросила я и удивилась своему голосу, он стал звучать по-другому.
- Да, она сказала, что, кажется, это она и есть, - Юра опять посмотрел на меня. Кажется, его смущал мой сосредоточенно-окаменевший вид. - Как её звали, бабушка не помнит точно, но имя было какое-то простое – то ли Шура, то ли Лёля. А что касается вот этой девушки, стоящей рядом с москвичкой, - Юра оживился, - о ней она сказала совершенно точно. Это Надя Подгорецкая. Бабушка её отлично помнит и хорошо знала, она была местная.
Я даже могла не смотреть на фотографию – я знала её наизусть. Рядом с девушкой с косами стояла предполагаемая Вера.
Надя Подгорецкая...
С безнадёжностью я подняла глаза на Юру - он аккуратно повёл пальцем по страницам, отыскивая нужную запись.
- Вот… Надя была комсомольской активисткой в школе, потом вступила в партию и училась в партшколе. Сразу после школы стала сотрудницей исторического музея, училась заочно и работала в музее, но перед самой войной её перевели в местный горком партии, в отдел агитации и пропаганды. С музеем она связи не теряла и в начале войны, действительно, принимала активное участие в подготовке экспонатов музея к эвакуации. Где сейчас Надя, бабушка не знает. Кажется, куда-то эвакуировалась.
- А разве они не вместе работали? – спросила Татка.
- Нет, бабушка работала в структуре горсовета, а Надя – в структуре горкома партии.
Я уже плохо слышала и Юру, и Татку. Острое разочарование захлестывало меня, словно плетью.
Ничего не подтвердилось!
Оказывается, как ни старалась я готовить себя к тому, что поиски могут быть тупиковыми, полученный сейчас результат я восприняла, как крах.
Нахмурившись, кусая губы, я чертила носком сапога по полу. Надя Подгорецкая... Но как же так… Ведь всё остальное совпадает. Абсолютно совпадает. Более чем странно. Все факты жизни Нади, что сейчас перечислил Юра - они же о Вере… Они о Вере!
- А у Нади не было сестры? – спросила я, всё ещё не желая мириться с тем, что услышала.
Юра беспомощно развёл руками.
У меня нет такой информации, - сказал он извиняющимся тоном.
Вдруг словно кадр мелькнул в голове: мы с князем примерно в такой же ситуации: ищем, вспоминаем, сопоставляем. Князь лежит на диване, курит, сбрасывая, не глядя, пепел на тетрадь, валяющуюся на полу…
А Юра никогда не будет сбрасывать пепел на тетрадь, подумала я. Даже на ненужную. Да он и вообще не курит. А вообще-то, он делает хоть когда-нибудь хоть что-нибудь не так, как надо?
Видение князя, валяющегося на диване с сигаретой словно вытолкнуло меня из реальности, потащило в сторону – к себе, в свой мир, неправильный, беспорядочный, но яркий, живой и волнующий - но я нахмурилась и выбросила картинку из головы. Вдруг стало ясно, что я не хочу гулять. Пропал куда-то это запал, это вдохновение и яростное желание... Погасло всё.
Вместо этого мне хотелось кинуться в бумаги, зарыться в эти драгоценные записи, проверить что-то, подумать о чём-то, додуматься до чего-то…
И только потом вспоминать обо всём остальном...
Ч.3, 32
КНЯЗЬ
До восьми часов я толком не жил. Слонялся по квартире, пытался смотреть по телеку всякую муру, мешал своим трёпом Веронике работать и то и дело кидался на балкон курить. Как назло, сегодня мы освободились раньше, чем планировали, и отсрочку свидания я воспринял, как удар под самую печёнку. Тем более, что отзвонилась не пани, а чумовая Татка, которая, запыхавшись, частила так, что я мало что понял, кроме самого убийственного: судьба у нас крадёт час времени. Драгоценного. Долгожданного.
Что можно сделать за час, - хмуро рассуждал я, пытаясь успокоить разбушевавшуюся досаду. - Умереть можно за час. Причём, не один раз, много-много раз. Можно написать любовное письмо. Жениться. Сварить борщ. Нет, борщ не выйдет, на борщ у меня уходило три часа, и даже у Норы – два, а мама вообще возилась полдня.
При воспоминании о борще я мрачно отправился в кухню и с горя в третий раз за вечер поел, нашарив в холодильнике всё, что смог.
- Правильная стратегия, - заметила вскользь Вероника, сидевшая со своими бумагами в уголке диванчика. – Тебе не хватает четырёх килограммов. Лучше, конечно бы, семь для устойчивости, но столько ты не наберёшь за такое время, не успеешь. Хотя бы три-четыре.