Все мои печали разом улеглись, зато волной нахлынуло вдохновение.
Князь вслед за мной выбрался из домика. В отличие от меня, он оставался задумчивым, и я оживлённое тормошила его всё время, пока мы возвращались от дворов к метро. На какой-то миг мне показалось, что он совсем далеко, и я развернула его под фонарём и заглянула в глаза.
- А ты… почему такой грустный? Тебе не хочется ехать выступать? Что-нибудь ещё случилось?
- Ничего особенного не случилось, - он усмехнулся. – Просто жизнь. Опять нам расставаться. А мы даже толком не встретились.
Да, опять. Опять нас разводит этот большой и безжалостный город. А сейчас бы вместе зайти в общий дом, выпить горячего чаю, залезть вместе в горячую ванну… И потом уснуть вместе под одним одеялом, чувствуя безоблачное и бессовестное счастье…
Я тяжело вздохнула.
- Я тебе обещаю, - сказала я жалобно. – Завтра отдаю доклад на рецензию – и всё, больше никуда и ни с кем. Мы сразу встречаемся и вместе едем смотреть дом. Я хочу увидеть его вместе с тобой. Давай? Вместе. Ты мне веришь?
- Тебе верю, - сказал он всё так же грустно. – Жизни иногда не верю. Последнее время она исполняет план, который называется «Развести подальше друг от друга вот этих двух идиотов».
- Так это не жизнь нас разводит.
- А что?
- Не знаю, - я опять вздохнула. - Какие-то тёмные силы. Не жизненные силы. Жизнь – это когда радуешься. А у нас… а мы… грустные.
Ч.3. 34
- Почему грустный? – встретила меня вопросом Нора.
Она полулежала на диване в излюбленной позе, на столике возле красовался коньяк, синие рюмки и сломанная плитка шоколада. - Твоя принцесса Белка не отвечает на твои чувства?
Ну, вот, всем я сегодня кажусь грустным. Я повертел в руках бутылку – коньяк был французский – поставил обратно и принялся нарезать круги по комнате, не в силах выйти из воспоминаний о встрече.
Всё вышло не так, как я придумал. Всё она смяла сразу - своими сбивчивыми словами, глазами, слезами. И я понял, что не могу притворяться.
И сказать ничего не сумел. Просто стоял, прижимая её к себе, как драгоценность, ничего не видя вокруг. И так и не рассказал ничего про Вернисаж. А как я мог? Пришлось бы объяснять, почему я там оказался. Значит, раскрывать тайну подарка…
- Отвечает, - хмуро ответил я – И, кстати, зовет тебя на день рождения двенадцатого.
- Двенадцатого у меня группа до вечера, - лаконично отозвалась Нора. - Но подарок от меня будет. Только попозже. Через неделю.
- Интригуете, леди, - хмыкнул я.
- Тебе тоже понравится, - обронила Нора.
- Мне? Я-то при чём?
- Вам обоим понравится. Сядь, не мечись и не рычи. Вы обсудили этого чудика в кепке?
- Я ей даже ничего не сказал, - сознался я. – Она мне всё рассказала, всё, что у неё наболело на душе… а я ничего…
- И потому такой трагизм во взоре? Да сядь ты, наконец! Выпьешь? – она плеснула мне коньяк и взглядом предложила взять рюмку. Я взял и хмуро чокнулся.
- Ну так что? – спросила Нора, - Переживаешь, что не высказался?
- Нет. Потом ей всё расскажу. Просто не понимаю, что со мной происходит.
- С тобой ничего особенного не происходит. Пить надо меньше, - убеждённо сказала Нора, делая хороший глоток из рюмки.
- Хочешь сказать, что мне всё это примерещилось на Вернисаже? Этот чудик в кепке, эти куклы?
- Куклы? – Нора подняла бровь. – А что за куклы?
- Знаешь, идиотское чувство было, – я погонял в рюмке коньяк. - Словно весь мир встал против тебя. И кепка не случайна, и куклы не случайны в толпе, и сама толпа специально собрана, и даже все продавцы зазывают покупателей исключительно чтобы тебя запутать.
- Опять? – Нора повернулась ко мне. – Мы же проходили всё с тобой, проверили тогда возле беседки у нас.
- И ты серьёзно считаешь, что мне всё приснилось спьяну? А где я был несколько дней? Почему оказался около проходной?
- Да, господи, выпал из машины. А может, твои бандерлоги сами выкинули тебя к едрене-фене. Видят, не просыпаешься, перепугались. Вдруг помер. Ну и сбросили от греха. На кой ты им сдался в таком виде? С ментами разбираться из-за тебя? А потом ещё, не дай бог, сидеть?
Версия было правдоподобной, я задумался.
- Почему тогда не в лесу бросили?
- Ну… не совсем ещё, значит, отморозки.
- Ясно. И вот такую кучу событий я по-твоему не помню?
- А хрен знает, чем там тебя наквасили. Спасибо, что не насмерть.
- И поэтому я неделю спал?
- Подумаешь, неделю. Люди годами в коме лежат. Кинь сигаретку…
Я прикурил и передал сигарету и только тут спохватился:
- А Вероника? Не достанется нам?
- Ну, раз я бухаю в открытую и курю в собственной квартире не на балконе, а на диване, значит, Вероники нету, - философски объявила Нора, выпуская аккуратные колечки дыма. – Уехала к какой-то своей балерине. Ну, - она посмотрела на меня сквозь стекло рюмки, - я тебя утешила?
- А кепка? А куклы?
- Да что за куклы-то?
Я рассказал. Нора пожала плечами.
- Ничего загадочного. Обычная распродажа. Снизили цены, народ набежал, разобрал.
- Снизили цены? Норхен, два доллара!
- Ну и что?
- Как ну и что? Ты бы видела эти куклы! Таким нельзя торговать. У них лица кое-как намалёваны ручкой шариковой! Синей!
- И что? Знаю я этих кукол. Примитивки, иностранцы на них падки.
- Норхен, два доллара! Вот эта хрень, кое-как одетая. И толпа народа их в один миг расхватала – это нормально?
- Абсолютно.
- Ну, тогда, значит, я совсем идиот. Я что, кукол не видел? Мы с тобой покупали Веруське. Пани тоже привезла ей куклу. Локоны, реснички, кружевные платьица. А тут наизнанку платья у них… Это тоже нормально? Слепые их шили?
- Это специально, - невозмутимо сказала Нора. - Это не платья наизнанку. Это ткань шьётся изнанкой вверх. Чтобы одежда выглядела состаренной, как бы выгоревшей. Пожившие такие куколки, полежавшие в чёрной курной избе… - она демонстративно выдохнула дым. - Художественный приём. Ты мальчик, тебе не понять.
- И вот за эту курную избу два доллара?
- Да что такое американцам два доллара? Это для нас бешеные деньги. А у тебя паранойя и мания величия, если ты считаешь, что кукол нашили ради того, чтобы тебе в нос натыкать.