- Это мой помощник и ваш педагог, - безапелляционно объявила Вероника в самый первый день, поставив меня перед девчачьей стайкой и не дав особенно опомниться. – Его зовут Вячеслав, слушайтесь его, цените его, любите его.
И теперь меня здесь все любят. Каждая ждёт, когда я позову в пару.
- Попробуй поработать с Аней, - говорит Вероника. - Ей нужно расти, она старается.
Я вздыхаю. Аня лёгкая, невесомая, и… поэтому с ней трудно. В танго нужно уметь работать с весом. А ей просто нечем работать, ей семнадцать, у неё веса-то толком нет...
Но сегодня хоть она уже не в своих ужасных бутсах, а в летних босоножечках и в длинной юбке, в которой совершенно не умеет ходить. В длинной юбке надо уметь двигаться особенно, держать спину, правильно выносить ногу. На дефиле она старается, но, едва спрыгнув со сцены, опять превращается в девчонку, привыкшую делать в джинсах громадные независимые шаги - неуклюжие, чтобы казаться старше и крутее.
Но она изо всех сил подражает Веронике. Они все ей подражают. Делают женственные причёски, как у балерин, небрежно-изящно жестикулируют, тянут горделиво шейки. Мне немного смешно.
Наши суровые рабочие будни…
Я берусь обеими руками за худенькие предплечья.
- Встань плотнее, почувствуй себя.
Аня с готовностью выпрямляется, гордо смотрит из-под накрашенных ресниц. Она не знает, что это такое - «почувствовать себя». Зато честолюбия у неё на десятерых. Ходить «в рамке» ей скучно, ей хочется красивых шагов, умопомрачения, власти над всеми – и хорошо бы и надо мной тоже.
Она храбро закидывает руку мне на плечо выученным жестом.
И словно растворяется в моих объятиях. Я едва ощущаю её, настолько она невесома. И при этом жестка, смущена и непослушна. В ней ещё нет женщины, и я прямо каждой своей клеточкой чувствую её страх близости мужчины.
Скорее всего, она ещё даже и не целовалась по-настоящему, у неё совершенно не разбуженное тело, женщина в ней спит крепким сном.
Но она старается изо всех сил. А я изо всех сил стараюсь её не пугать, веду аккуратно, давая максимальную свободу. Она боится на меня взглянуть, потому что мучительно проверяет свои движения. Губы её едва заметно шевелятся, она считает шаги и нервничает - вдруг не так...
- Всё хорошо, - одобряю я, но она не реагирует, ей досадно, что умопомрачения никак не получается.
- Всё у тебя получится, - успокаивающе говорю я, - ни у кого не получается с первого раза.
Молчит, презрительно вздёргивает бровь. Ей не нравится, что я утешаю её. Самолюбивая. Как пани…
Пани... Что же это за жизнь такая московская, что мы никак не найдёмся, не сойдёмся? Только мерещишься ты мне на всех перекрёстках, во всех девушках, в каждой белой шапочке. А иногда снишься…
Только самой тебя нет. Где ты?..
* * *
- На, возьми лучше мою помаду! Твоя при дневном свете хороша, а при электрическом в театре совсем не будет видна.
Татка, щёлкнув косметичкой, оперативно снимает колпачок с золотого патрона и подсовывает мне под нос.
Я намазываю поверх своей помады Таткину и разглаживаю краску движением губ. Да, похоже, Татка права…
- Где помаду брала?
- На Петровке.
- В «Ванде»?
- В «Косметике».
- Долго стояла?
- Не, быстро, с полчаса.
- Мы одни. Можно спокойно повертеться перед зеркалом. Все сотрудники разбежались, ушёл даже завкафедрой, ушёл даже наш ассистент Олег, который вообще всегда уходил самым последним, и мы к этому уже привыкли. Но сегодня он вдруг засобирался вместе со всеми.
- У мамы день рождения, - извиняюще улыбнулся он, натягивая старенькую курточку.
- А подарок купил? – моментально оживилась Татка.
- Цветы…
Он вынул из шкафа, с самого низа, что-то закутанное в газеты. Татка сунула нос в свёрток.
- Ты с ума сошёл! - напустилась она немедленно. – Целый день без воды! Почему не сказал? Они же вид потеряют, пока довезёшь. Ну-ка, дай сюда, я освежу!