Всё хорошо, эхом повторил я про себя. Всё очень даже хорошо. Только почему-то так много всякого странного крутится вокруг каких-то мест. Либо вообще на одном месте топчется и топчется подозрительно...
- Как её зовут, ты сказала? Софья...
- Софья Николаевна.
- И она живёт в том доме, где ты сейчас была?
- Она живёт в большом, пятиэтажном.
- Но ты же выходила из трёхэтажного.
- Да, я потом туда заходила, к Лене Кальницкой. Точнее, к её бабушке. В этом доме живёт бабушка Лены. А бабушка Лены дружила с Софьей Николаевной. А Леночка сама - ученица Софьи, она балетмейстер. Она и договорилась о сегодняшней встрече и позвонила мне. И вот мне нужно было быстро-быстро обернуться, чтобы везде успеть. Марина довезла меня сюда на своей машине, а обратно Леночка должна была проводить и показать дорогу до метро. Теперь всё тебе понятно?
Да, всё оказывалось до безобразия прозаично. Именно, как я любил: прозрачно и понятно. Без всякой мистики.
- Понятно, - сказал я с лёгким сердцем. - Марина водит машину?
- Да. И это очень удобно, что она с нами дружит. Правда? Я так рада, что у нас так хорошо складывается и много получается. А ты? - Вероника заглянула мне в лицо.
- Ну, я-то вообще просто до смерти рад, - сказал я с пафосом. - Просто нет слов описать мою радость.
И моей иронии Вероника, кажется, не заметила...
-------------------------------------------
***С.Н Головкина, артистка балета, педагог, директор Московского институтра хореографии, действительно, какое-то время проживала по этому адресу в пятиэтажном строении.
Ч.3. 36
ПАНИ
Юрину запись я прослушала раз десять. Ну, так мне показалось. На самом деле, я просто то и дело останавливала её, возвращалась и по нескольку раз повторяла отдельные фрагменты, чтобы записать в блокнот. Вслушивалась в медленную речь, в неожиданно звучный, хотя и слегка надтреснутый голос. Пыталась проникнуть в какие-то тайные смыслы слов, что-то вытащить из интонаций: уверенная интонация, неуверенная? По сути, Юра рассказал мне всё самое главное, но я надеялась на какие-то новые скрытые слои подсознания. Иногда в молчании кроется больше информации, чем в словах. И я вслушивалась в молчание.
И ничего, ничего нового...
- Слушай, а может, Надя Подгорецкая сама по себе, а Вера Кашко - сама по себе?
- В смысле? - Татка грозно глядит на меня из под-своей копны.
Её можно понять: она уже кучу листов перепечатала из-за моих поправок, а я опять тут со своими сомнениями и желанием всё переделать.
- Слушай, дорогая, - объявляет Татка. - Я тебе скажу, как следователь следователю: мы не можем пришить к делу сомнения. К делу можно пришить только факты. Вот сейчас надо думать не о том, что уже есть, а о том, чего у нас нет. Думай, чего у нас нет.
- У нас нет до сих пор сведений из военкомата.
- Почему?
- Не сохранились.
- А центральный архив?
- Требуют специальное разрешение.
- Ну так возьми у Ильича.
- А я его много видела за это время? Вон, его и сейчас нет...
- Ладно, у тебя ещё месяц впереди для уточнений. Конференция седьмого мая.
- Мы хотели с князем вместе съездить в этот дом и поспрашивать жильцов. Может быть, там старожилы целы. Могут же в доме жить люди, которые никуда не переехали за это время.
- Или люди, которые знают, куда кто переехал.
- Вот именно... вот именно...
И я задумчиво стою перед окном, задумчиво смотрю в него сверху на наш институтский двор. За окном весна в который раз борется с остатками зимы и побеждает. Дороги уже совсем сухие, можно в туфельках ходить, но утрами ещё холодно, и мы ещё топчемся по сухому асфальту в сапожках. У меня красивые осенние сапожки на каблучках - благодаря Милке, точнее, благодаря её девочкам с работы, которые без конца что-то перепродают. Тёмно-синие тугие, немножко перламутровые. И всё бы прекрасно. Только носить их совершенно не с чем. Моя синяя куртка, в которой я ездила в Крым, уже становится слишком тепла.