Наш просторный вестибюль, полный сквозняков, пустынен, на вахте – никого. Дежурная, наверное, прикорнула на диванчике в углу под пальмой: кто-то там укрыт клетчатым одеялом. Сквозь громадные стеклянные окна перехода смотрит весна. Сейчас она разделит нас. А должна – соединить.
- И всё-таки, - настойчиво говорит князь уже в дверях, – не доверяй этому Скороходу.
- Ты просто ревнуешь, - говорю я грустно, стараясь не заплакать.
Он обнимает меня в последний раз и долго смотрит в глаза.
- Может быть, - говорит он коротко, быстро целует в губы и уходит во тьму.
Несколько секунд я смотрю через стекло, как ночь и весна растворяют его широкоплечую фигуру, его размашистую походку. Всё. День рожденья кончился - и опять я не сказала: «Я тебя люблю».
И сейчас опять я одна на всём белом свете…
- Ну? Всё? Уже можно идти доедать торт?
Я сильно вздрогнула, хотя это был вполне себе знакомый голос. Обернулась – передо мной стояло привидение - закутанная в клетчатое одеяло Татка.
- А ты как… - обалдело выговорила я, - ты что тут?..
- Здрасьте, я тут уж давно. Жду конца рандеву, чтобы пойти в родной дом.
- Ничего не понимаю, - искренне пробормотала я, и это было правдой, я и правда ничего не понимала, кроме одного: я ошиблась, совсем я не одна на всём белом свете.
- А чего тут понимать? – Татка сложила одеяло и кинула его на диван. – Твой князь меня догнал на лестнице и попросил вернуться домой. Чтобы ты не куковала одна в свой день рождения. Ну, я со всеми помоталась по метро и приехала сюда. Устала, как собака.
- И вот тут сидела и ждала?
- Сначала сидела, потом лежала. Чуть не уснула
- А как ты поняла, тут он или нет?
- Вот сразу видно, что историки страшно далеки от народа. Проверила пропуск на вахте – пропуск лежит. Ну, я и устроилась тут, тётя Клава одеялку дала. Пошли чай пить, тортику хочется… Или вы всё сожрали?
Торта осталось как раз два куска: один так и не тронутый - князя, другой - на общей тарелке – оставшийся по закону последнего пирожка. Татка радостно заурчала и кинулась греть чайник, а я села на свою кровать, тихо обводя глазами комнату…
Новый виток моей жизни начался здесь. С этими красивыми занавесками. С этим весёлым, засыпанным конфетти полом. С этим красивым - посреди нашей голодной жизни - столом. С этим хохотом и дурацкими фотографиями. С этой моей смятой постелью, которую мы даже не разобрали… Я наклонилась к подушке. Нет, не пахнет морем… пахнет моими духами только. Точнее, его духами, которые он мне подарил, я специально ими надушилась… А на тумбочке, на перламутровом блюде ракушки, тихо лежат рядышком голубовато-зеленоватый крошечный кувшинчик на цепочке и кольцо Саладина. Князь поснимал всё с меня своими бережными руками…
Сколько всего он мне уже подарил… А я ведь опять забыла про те перчатки, так они и лежат с конфетами «золотой ключик» в каждом пальце… А уже скоро лето, перчатки некуда носить… В глазах у меня защипало. Ну, дура безголовая и всё… А как он позаботился, когда понял, что останусь брошенной, кинулся догонять, предупреждать…
Я взяла в руки ракушку – и тихо, горько захлюпала...
- Эй-эй!- Татка подлетела, выхватила ракушку, поставила обратно. - Испортишь исторические драгоценности своими дурацкими слезами. Не хватало ещё и эту разбить. Всё, кончай хлюпать. Давай торт доедать и колечко смотреть.
Мои подружки меня утешают по-разному. Милка сочувствует, жалеет, обнимает, делает умильные глазки и даже может поплакать за компанию. Милка поддерживает ценность моих печалей. Татка никогда не плачет, она просто встряхивает меня, как мешок со сменкой, показывая, что мои печали выеденного яйца не стоят. Татка мои печали обесценивает. Не знаю, что лучше. Наверное, оба способа хороши, особенно, если оба под боком. Милка сейчас тоже под боком. Завтра мы с ней увидимся и поплачем вместе. А сейчас Татка права. Нечего лить слёзы в свой день рождения…
Мы допили чай, быстро убрали посуду и вдвоём нависли над кольцом, которое я положила посреди стола рядом с раскрытым блокнотом.
- Фантастика, - сказала Татка восхищённо. – Не знаю, что ты видела в музее, но на рисунок очень похоже. А ты что подумала?
- В первую секунду подумала, что это то самое кольцо. Даже мороз по коже пошёл. Мелькнула сумасшедшая мысль, что он ограбил Исторический музей.