«Там нет жизни» - опять вспомнил я. Пани так сказала тогда, и я был потрясён. И ещё она сказала: «Хочется встать перед этим на колени». Вот так вот.
- Бездна, - машинально сказал я вслух.
- Да, бездна какая-то, - охотно подхватила Аня. - Ты раньше был там где-то, – она показала на потолок, и мы оба посмотрели вверх. - А когда пожаловался, стал понятный, живой. Свой.
- То есть, чтобы стать своим, я должен был тебе поплакаться? – нахмурился я.
- Получается, что так, - она неуверенно пожала плечами.
- Ладно, - сказал я, мрачно. – За твою улыбку я готов рвать тебе душу каждый день. Ну, хорошо, - я посмотрел на часы. – Будем считать, разбор наших чувств закончен. Меня уже сейчас умыкнут на сцену. До новых встреч?
Она кивнула и встала послушно.
- Я рад, что ты меня больше не боишься, - искренне сказал я. - Я, честно, девушек не ем. Так что обращайся в любой момент.
- За чем обращаться? – она оглянулась с улыбкой.
- Ну, мало ли, - я великодушно развёл руками. - Разобраться в танго. Морду кому-нибудь набить. Поцеловаться, - я всё-таки не смог удержаться от озорства.
- Что? – она уже пошла к дверям и так и замерла на полдороге.
- Поцеловаться, - повторил я, наслаждаясь её замешательством. – По-взрослому, а не как в пятом классе.
Я засмеялся, а она вспыхнула и толкнула дверь кабинета.
- Ань! – крикнул я ей в спину.
Она осторожно оглянулась. Всё-таки она смутилась, щёки у неё порозовели.
- Я пошутил, - сказал я. - Я хотел сказать: завтра телевидение приедет, будь такая же красивая.
Она кивнула скромно и шагнула за порог.
- Ань! – заорал я вторично.
Она опять неуверенно повернулась – всё ещё смущённо разрумянившаяся.
- Классное платье, - я поднял вверх большой палец. – Очень тебе идёт. Завтра в нём приходи.
ч.3, 43
ПАНИ
В воскресенье Милка подняла нас для выходного дня чём свет. Уже в десять утра она бегала по нашей комнате, кипятила чайник, стряпала бутерброды и распекала нас за бездеятельность.
- Костя в одиннадцать заедет на машине, а у вас ещё конь не валялся!
- А почему в такую рань-то переться, просмотр в два часа, - зевая, возмущалась Татка.
- А туфли переобуть? А причесаться?
Я безмолвствовала, потому что знала: с Милкой спорить бесполезно.
- Ещё туфли переобувать… – досадовала Татка, вылезая из постели.
- Обязательно переобувать! На улице сыро, что же мы, в нарядной одежде и в грязных сапогах? Нет уж! Надо заранее прийти, туалет разыскать, чтобы не бегать в поисках зеркала, я в этом здании ни разу не была...
- Мы там были, всё найдём, – обещала авторитетно Татка.
- А я не уверена, что найдём, - спорила Милка. – Вавка никогда не знает, где туалет. Давайте, шевелитесь! Мы же там можем попасть в камеру! И нас покажут по телевизору в «Новостях»!
- В камеру точно попадём, прямо в обезьянник... – мрачно иронизировала Татка, тащась в ванную. - Ой, что это? – восклицала она, спотыкаясь в тесном тамбуре.
- Это моё! – Милка неслась в прихожую, тащила оттуда объёмистую сумку. - Я буду переодеваться. А вы – вы даже одежду не продумали! Вавка! – кидалась она ко мне. - Смотри - у тебя теперь сумка красивая к твоим сапогам – будешь держать её вот так, на коленях. Поняла? Свитер красный наденешь. Где он?
- Ты бы хоть рассказала про смотрины, - пыталась я урезонить Милкину активность.
- Потом! – Милка отмахивалась. - Успею ещё. Сейчас надо собраться. А ты в чём пойдёшь? – накидывалась она на Татку. - Вавка будет в красно-синем, я в серебряном, а тебе надо чёрное. Или белое.
- Белое, - кивала Татка. - Свадебное. И фату, - Татка ухмылялась, таращила глаза на легендарный Милкин комбинезон, доставаемый спешно из сумки. - Я правильно поняла, что телевидение приедет снимать тебя, а не танцоров?
- Утюг ещё не отдали? Дайте быстрей утюг! - Милка не реагировала на иронию, бросала на письменный стол покрывало, спешно кидалась гладить, не переставая инструктировать. – Слушайте меня! Надо попасть в кадр! Если мы будем ярко одеты, то бросимся в глаза, и нас снимут как зрителей. И мы себя узнаем по одежде. Нам надо будет рядышком сидеть, чтобы броситься в глаза.
- Может, надеть противогаз, чтобы броситься в глаза? - фыркала Татка, но послушно делала всё, что велено – красилась, причёсывалась.
А у меня так и подмывала под ложечкой. Как всегда, перед свиданием с ним…
Милка оказалась права. Во Дворце, действительно пришлось побегать.
Сначала побежали не туда – я всех повлекла в зал. Первая дверь в зал была заперта, и мы бросились ко второй. Вторая дверь была тоже на замке. У меня упало сердце. Если бы сегодняшнее число не было названо в присутствии свидетелей, я бы начала думать, что перепутала дни. Но подруги не дали пасть духом, подтвердили: всё правильно, это сегодня. Если не отменили.
Побежали искать техничек, гардеробщиц – хоть кого-нибудь - по дороге вспоминая, что сегодня воскресенье, и может быть, и не найдём никого вообще.
В фойе на стене вдруг увидели объявление про малую сцену. Милка рвалась на поиски туалета, Татка её не пускала, резонно полагая, что, если просмотр отменён, то и туфли надевать смысла нет.
Наконец, совершенно очумевшие, перепутав лестницы, мы пролетели какой-то незнакомый коридор с окнами в пол и, кажется, очутились на месте.
Вот, значит, она какая, эта малая сцена. Просто обширный паркет между колоннами и уютный подиум, высотой в одну ступеньку, с распахнутым занавесом и большой институтской эмблемой на заднике.
Здесь царила своя атмосфера. Живая, но одновременно спокойная. Никто никуда не мчался в запарке, кучкой стояли возле окна мирно беседующие люди, по паркету прохаживались нарядные девушки в красивых туфлях на каблуках, садились картинно на край сцены, позволяя себя сфотографировать. Поодаль стояли несколько мужчин в концертных одеждах. Солидно, Несуетно.
Мы неуверенно встали у колонны. Татка кивнула было в сторону нескольких рядов стульев, примостившихся поодаль, но Милка потянула её обратно в коридор. «Туалет не нашли» - услышала я её отчаянный шёпот.