Но я даже не посмотрела им вслед. Я увидела его.
Он бросался в глаза со своими длинными светлыми волосами и в белой рубашке с распахнутым воротом и широкими рукавами. Стоял спокойно вместе с другими у окна и был единым целом со всеми остальными. Со всем этим странным, немного фантасмагоричным, но каким-то прочным, уравновешенным миром. Чужим, совершенно чужим мне миром…
Я вдруг остро ощутила своё одиночество, свою неуместность. Тихонько прокралась к стульям и села, осторожно оглядываясь.
Ах, вот почему у окна собрался народ – там берут интервью.
Я узнала Веронику – изящно причёсанную, в красивом чёрном платье с переплетённой решёточкой на открытой спине. Рядом с ней стояла эффектная дама в элегантном и - даже отсюда было видно - дорогом костюме серо-сиреневого цвета. Мелкие искорки мягко и благородно вспыхивали золотом в ушах, на груди, на руках. Она что-то говорила в микрофон. Не простая дама. И явно не танцовщица – комплекция не танцевальная, но стать сановитая, уверенная.
Ближе к князю стояла совсем молоденькая, маленькая девушка, тоненькая тростиночка, в броском, немного взрослом для неё платье. Вот она, должно быть, танцовщица. Может быть, партнёрша? Князь говорил, что у него новая партнёрша.
Девушка была чем-то непонятно, но тревожаще знакома. Я почувствовала волнение. Князь был там, с ними. Непривычный, далёкий.
Странное это было чувство. Словно он и не мой вовсе, мой князь. Словно часть декорации, персонаж на сцене. И я смотрю на него из зала – восторженно и немо влюблённая в своего кумира. Принца из сказки…
А принц вдруг ищуще повёл глазами вокруг и – увидел меня.
И сердце моё радостно ухнуло вниз.
И сразу он перестал быть персонажем. Засиял неудержимо, отделился от группы, сделал несколько шагов, но не подошёл, а знаками и мимикой показал, что не может, ну, никак не может сейчас покинуть эту кучу людей, хотя и хочет этого больше всего на свете.
Я улыбнулась ему и тихонько, успокаивающе помахала. А он страдальчески поднял брови и показал, как ему хочется сейчас повеситься. А я развела руками. И он тоже развёл руками и показал, как ему хочется ко мне...
И бог знает, сколько ещё продолжался бы этот наш театр мимики и жестов, но рядом со мной зацокало, задвигалось оживлённо, запахло свежо духами, и мои девчонки, опять разгорячённые беготнёй, плюхнулись на соседние со мной стулья.
- Телевидение приехало! – тараща глаза почти с ужасом, объявила Милка. – Ой, что там творится внизу! Народищу! Софиты тащут, кабели всякие разматывают… Ой, сейчас все тут будут!
ч.3, 44
Через десять минут малую сцену было не узнать. Зазмеились по полу толстые шнуры, покатились камеры на колёсиках, забегали люди, зазвучали властные команды. Чужой мир, деловой и жёсткий, ворвался, наехал, сломал нежную, ленивую утончённость артистической паузы.
Поднялась суматоха. Народу сразу стало больше – видимо, пришли из-за сцены и коридоров. Возле двери материализовалась музыкальная аппаратура, за пульт уселся молодой человек, полились неорганизованные обрывки мелодий. Мужчина с косичкой, плотный, но живой и упругий, как мяч, собрал девушек перед сценой, принялся расставлять их в каком-то особенном порядке, пластично помахивая руками.
В первом ряду стульев деловито расположились две в высшей степени официальные дамы. К ним присоединилась дама в сиреневом, что бросилась мне в глаза у окна. Судя по всему, это была высокая комиссия. Вмиг туда подкатили маленький журнальный столик с графином. В руках у всех замелькали бумаги, блокноты, ручки…