Куда я кинулась, не чуя ног? Сама не помнила от обиды. Влетела в кухню – там кто-то что-то варил, кухня была наполнена чадом, паром, меня замутило, я кинулась вон, к дальнему окну в коридоре. Распахнула створку. Чиркнула зажигалкой в трясущейся руке, ветер из окна немедленно погасил огонёк. Я бросила сигарету на подоконник и заплакала навзрыд.
Да, вот так лучше всего. Разрыдаться как следует, обидевшись на весь мир. Но зачем она так… лучше бы просто открыто поутешала, зачем вот так дразнить, зачем… Конечно, она свободна, она не влюблена, она не понимает, как можно заболеть от любви, от тоски… И Милка такая же… ничего не понимают, ничего не чувствуют, прагматички твердолобые…
Слёзы всё лились безудержно, жгли веки, щёки, горло, кажется всё моё существо было обожжено обидой, болью и несправедливостью…
Всхлипывая, я дошла покоридору до туалета, умылась, повздыхала судорожно, подумала – и залилась слезами опять, забившись в холодную щель у окна и изо всех сил стискивая лицо ладонями…
Кто-то входил, выходил, не видя меня, скрытую сломанной дверью последней кабинки. Наконец, очередной посетитель прошлёпал и остановился совсем близко. Я замерла. Знакомый голос горестно проговорил за моей спиной: ну, прости, заразу такую.
Я шмыгнула носом, оглянулась. Татка стояла рядом в накинутой куртке с моим плащом на плече. Я ещё раз шмыгнула, с обидой, не глядя, спросила:
- Вот зачем ты? Вот зачем? Подруга называется…
- Я тебе клянусь! – немедленно заговорила Татка. – Я клянусь, ни слова не придумала!
- И там было написано «белка»?
- Клянусь! И не один раз. У этой белки даже имя есть. Дурацкое какое-то совершенно. А ты подумала: я нарочно?
- Да, - сказала я, всё ещё чувствуя горечь обиды.
- Ну и дура. Пошли отсюда, - Татка потянула меня за руку. – Пойдём чай пить. И ты сама всё почитаешь. А лучше всего - завтра у Олега найдёшь литературу и сама всё проверишь по книжкам. Пошли. Забилась тут, как моль…
Я медленно выползла из своего угла. Сопя, двинулась к двери.
- Плащ-то зачем принесла? – буркнула на ходу.
- Принесла... Я с ним по улице бегала. Думала, ты на улицу рванула, искала тебя там по кустам… чучу такую...
Ч.3. 50
- То есть, ты считаешь, что информацию о самом первом древе мы не найдём? - спросила я.
- Думаю, нет, - мягко, почти извиняясь, сказал Олег. – Она утонула в веках. Может быть, её и не было вообще. Потому что самого древа на самом деле нет. Это просто элементарное представление о мироздании.
Я помолчала, стоя перед окном «голубятни» и глядя вниз на наш институтский дворик. Отсюда, с высоты, он казался совсем игрушечным и как бы таял в сегодняшнем светлом, весеннем дождике.
Всё было логично. Следовало успокоиться и двигаться дальше. Но успокоиться я как раз не могла. И Олегу не могла всё сказать. Не рассказывать же, в самом деле, про князя. Князь Ясень был только мой и только для меня. В общем, пора было мне отправляться в свою резиденцию, я и так уж сидела тут с утра, закопавшись в бумаги по уши.
- То есть, представления о мироздании трансформировались вот в этот рисунок древа, - задумчиво сказала я.
- Да, конечно. Оформились в понятный и привычный образ, который всегда перед глазами.
- Ну, хорошо, – я вернулась к столу, заваленному книгами и журналами. – Оформились в образ. Но в этом Иггдрасиле целый зоопарк. Ладно три богини у него. Пусть, в этом есть логика: прошлое, настоящее и будущее. Но ещё змеи, дракон какой-то корни грызёт. Орёл наверху. Белка. Белка тоже только в кельтском варианте, больше нигде её нет.
Я извлекла большую книгу из-под бумаг, нашла нужное место и прочитала вслух:
- «Белка Рататоск бегает по стволу мирового ясеня, передавая орлу слова дракона». Или вот ещё, смотри, - я подвинула к себе журнал. - «Белка передает послания от орла к дракону и обратно, которые никогда друг друга не видели. Специально превращает их слова в обидные ругательства, а потом радуется ссоре двух гигантов».