Чтобы объяснить, нужно было рассказывать всю историю. С самого начала всё-всё рассказать про Аню. Как её в двенадцать лет испугал какой-то подонок. Как потом она долго боялась мужчин и мучилась от того, что не может никому об этом рассказать. Как пришла на наши танцы, чтобы победить страх. Как долго боялась меня и как, наконец, перестала бояться. Потому что, наконец, влюбилась. И не в того, в кого надо бы, а в того, кто не вызывал у неё панического ужаса. В ком было много мягкого, обходительного, женского, и мало было мужественности, которая её пугала. Мне пришлось бы рассказать про то, как её мучило, что она какая-то не такая, что нет ответа на её чувство. Объяснять, что она пришла ко мне, чтобы я хоть немножко научил её быть женщиной. Потому что нет у неё больше никакого другого человека, кроме меня. Меня она выбрала, чтобы я ей помог. И хорошо, что меня, а не какого-то придурка и гопника...
И всё это я должен был рассказать сейчас, чтобы объяснить себя. Но я не мог этого сделать. Это была не моя история. Это были не мои беды, не мои тайны. Это были чужие тайны. Тайны девушки, которая мне доверяла. Я молчал и только тяжело вздыхал.
- Наверное, у тебя есть причина, чтобы так себя вести. И, наверное, есть причина, чтобы молчать, - сказала она, кусая губы. – Но мне-то что теперь делать?
- Не знаю, - сказал я. – И не знаю, что мне делать. Мне что теперь, убить себя?
- Ну, что за глупости, - она пожала плечами. - Нет, конечно. Просто я… целоваться с тобой больше не могу. Знаешь… - на глазах её заблестели слёзы. – Я когда к тебе сейчас ехала, всё время вспоминала, как ты говорил: я тебя чаем напою, у меня кружка есть без ручки... И я, дура такая, эту кружку представляла, и то, как мы будем вместе пить чай, и эту кружку без ручки я уже любила, это всё уже было какой-то мечтой, наверное, дурацкой, но моей. Это был наш мир, который я себе придумала. И вот я приезжаю, и вижу, что из этой кружки пьёт водку какая-то посторонняя девица, а потом вы самозабвенно целуетесь… А моего мира здесь нет. Просто нет.
Голос её опять дрогнул, и я больше не вынес, не выдержал я этого голоса и этого чёрного отчаяния в своей душе, схватил эту чёртову чашку и со всего маху хрястнул об пол что есть силы.
К моему удивлению, чашка не разбилась. Подпрыгнула, перекувыркнулась и полетела в угол комнаты целая и невредимая.
Пани встала, подняла её с полу и аккуратно поставила на стол.
- Жалко, что нет ракушки, правда? – спросила она, криво улыбаясь. – Я не знала, что мне нужно было её с собой взять.
И тихо вышла в дверь.
А я даже не смог кинуться ей вслед. Сидел, словно окаменев, не в силах двинуть хоть пальцем.
Не знаю, сколько я просидел в оцепенении. Когда посмотрел на часы, было одиннадцать.
Медленно я встал, вышел в коридор, дотащился до телефона на этаже. Накрутил знакомый номер. «Господи, если ты есть, сделай так, чтобы она была дома. Возьми трубку, Норхен, - попросил я из последних сил. – Возьми, чёрт тебя дери, а то я рехнусь»
И трубка тихо щёлкнула и откликнулась голосом Норы. Бог был.
- Норхен, - проговорил я, еле шевеля языком. – Ты мне дико нужна. Прямо сейчас. Иначе я повешусь.
- Так вали ко мне, - ответила трубка лениво. – Я сегодня принимаю. Вместе и повесимся.
ч.4.9.
- Принцесса, она и есть принцесса…
Нора допила коньяк и поставила на стол пустой фужер. Мой был уже давно пуст, я сидел на диване в позе отчаяния. Мне даже курить не хотелось.
- Ну, что тут сделаешь, - сказала Нора. - Попал ты, конечно, как в анекдоте. Ну, бывает.
- Что мне делать? – вскинулся я. - Она не вернётся больше! Слушай, что мне делать?
- Пепельницу дай.
Я встал, бухнул тяжёлую синюю пепельницу к ней поближе, снова сел и вцепился руками в свои отросшие волосы. Я уже не раз хватался за голову, пока, спотыкаясь на каждом слове выдавливал из себя свой горючий рассказ. Про Аню толком тоже рассказать не смог, но Нора каким-то чутьём сообразила - с нескольких моих невразумительных слов.
- И всё! Она ушла! Она не вернётся, я знаю!
Я стукнул кулаком по дивану – получилось мягко и невыразительно, и я чуть было не замахнулся на стеклянный столик, но в последний момент спохватился.
- Э-э, полегче, - встревоженно сказала Нора. – Размахался… Тут тебе не дворец культуры. И вообще – угомонись. Нет ещё такой женщины, которую нельзя было бы вернуть, когда она влюблена. Она ведь влюблена в тебя?
- Не знаю, - подавленно сказал я.
- А я знаю, - сказала она. – Я с ней разговаривала не раз. У неё всё серьёзно.
- Вот поэтому она и не вернётся!
Я в очередной раз схватился за голову и застонал.
- Ну, поговорю я с ней, - сказала Нора успокаивающе. – Ты ведь этого хочешь?
- Да не в этом дело, – промычал я. – Ну, поговоришь ты. Но она не может… Всё теперь! Короче… она сказала, что… больше не может со мной целоваться, - едва выдавил я последние слова.
- Жуть, какая трагедия, - Нора завела глаза под потолок. – Жить дальше не имеет смысла. Ну, не поцелуетесь неделю. Или две. Кто-нибудь помер когда-нибудь от этого? Воздержание полезно для здоровья.
- Я улечу через две недели! – воскликнул я в отчаянии.
- Ну ты же не навек улетаешь. Как улетел, так и прилетишь.
- Но это же целый месяц! Норхен! Как я буду этот месяц?! Как? Да я и выступать теперь не буду вообще! Я умру. Я и так уже умер. Я умер! Понимаешь?!
Я в отчаянии посмотрел на неё. Она внимательно следила, как к потолку поднимаются колечки дыма.
- Умер бродяга в больнице военной, горько заплакала мать… - задумчиво продекламировала она. - Чего-нибудь ел сегодня? – она повернулась ко мне. - Не жравши, поди, весь день, вот и умер. Ладно, не ной. Я думала, правда, что-то серьёзное. Пошли, буду тебя лечить, - она встала. - У меня щи и котлеты с макаронами. Вполне достаточно, чтобы утешить разбитое горем сердце артиста.
После щей и котлет мне, и правда, стало чуть-чуть полегче. А соус даже вызвал проблеск гастрономического интереса.
- Кетчуп такой? – я повнимательнее вгляделся в портрет мужественного чернокожего громилы на этикетке.
- Знаменитый "Анкл бэнс", гостинец от моих зарубежных почитателей. Пища богов. Как тебе?
- Ничего так пища богов, - я мрачно зачерпнул Анкл Бэнс на кусок хлеба и заел обед.
- К чаю тоже вот, от друзей-капиталистов, – Нора выложила на стол несколько нарядных, как ёлочные игрушки, упаковок.
- Хорошо тебе живётся, подруга Норхен, - я повертел упаковки, вытащил маленькую круглую вафлю, понюхал, вафля пахла сладко, карамельно.
- Да, уж так хорошо, что скоро под забором окажусь, - обронила она, садясь.
- В смысле? – я посмотрел на неё.