Только разве я не знала этого с самого начала?
И Милка сто раз говорила: челом не бьёт, шапку не сломит, независимый, упрямый, прогибаться не будет, ни за кем не поведётся, будет сам всегда вести, зачем тебе такой…
И я знала это. И я любила это.
Но нет, опять нет. Не это главное. Не в этом месте выжигалось сердце.
А тогда что?
Вагон качнуло. Люди потекли к выходу. Оказывается, я куда-то ехала. Не помнила, как спустилась под землю, как села в вагон. Куда села? Куда еду?
Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Краснопресненская
На кольцевую села. Значит, с пересадкой придётся. Чёрт с ней, какая разница! Приеду я сейчас, Татка кинется с округлившимися глазами, сразу поймёт, начнёт тормошить, расспрашивать… Что я скажу?
Может, вообще мне не выходить? Просто ехать и ехать, куда глаза глядят. Князь рассказывал, что любит так: просто кататься, выходить на станциях, глазеть по-детски, снова садиться и ехать наобум… Князь, опять князь, всегда он рядом, всегда внутри… Но что же такое, отчего такая скорбь, словно планета умерла…
Может, и правда, умерла она, эта планета. Где мы были только друг у друга, где умудрялись быть счастливыми.
Дважды так было. Дважды я летела в пропасть. Когда в первый раз увидела её.
Она вошла в нашу прихожую в своём чёрном пальто с серебряными пуговицами, и пол качнулся, я вдруг увидела под ногами бездну. Но он был рядом, обнял, не дал упасть. А сейчас как мне быть? Чем не дать себе упасть вниз?
А второй раз, когда увидела их танец. Их сверхъестественное, ошеломительное, невероятное танго, которое и танцем не назовёшь. И оно мне тогда всё сказало. Я всё поняла, увидела всю правду. Только непонятно было, что с ней, с этой правдой, делать. И также я летела куда-то вниз, теряя опору, теряя способность думать, жить… И он и тогда пытался спасать - уговаривал, тормошил. А я… всё испортила сама. И он разбил ракушку и ушёл…
Нора говорила: тебя придётся с этим жить. Но как жить, зная, что ты просто тень какой-то прошлой невероятной любви. И ничего, ничего, ничего нельзя изменить, ничего…
Вот оно, главное. Не то, что он девушку поцеловал. А то, что он и меня целовал, и эту девушку, как одну из многих. И я была для него не единственной, а одной из многих. Чьи лица сливаются в одну невнятную ленту забытых воспоминаний.
Вот в чем дело. В том, что самое красивое в его жизни, всё самое незабываемое в его жизни было связано не с тобой. А ты – так, одна из многих, просто временно прибившаяся к его берегу… Не единственная. Не уникальная, не особенная, не одна лучшая из всех, а просто так… просто временное успокоение.
Нора сказала: тебе придётся с этим жить. А зачем мне с этим жить? И как мне с этим жить? И вообще, зачем теперь жить?..
Станция Парк Культуры. Переход на Сокольническую линию.
Сокольническая линия. Где-то здесь, в этой стороне, Нора на Юго-Западной. И князь был здесь. А я так радовалась, что он переехал во Дворец, потому что теперь к нему можно на метро без пересадок по прямой от моего дома... Радовалась, как теперь удобно встречаться. А оно вон как вышло...
Я вспомнила, как полная предвкушений, нетерпеливо открыла дверь, как метнулась мимо, едва не сбив меня с ног, белокурая девочка, - и опять почувствовала боль, пронзительную, как от выстрела.
Станция Добрынинская. Переход на Серпуховско-Тимирязевскую линию.
Мне выходить. А можно остаться. Ехать и ехать, а потом встать и разбить вагонное окно. Чтобы вырвать из себя эту боль – как он разбил эту раковину.
Переход полон шелеста человеческих шагов – он повсюду, этот шелест и шорох, я песчинка в бесконечном людском потоке, и так немного легче. Идти лучше, чем ехать. Потому что с каждым шагом что-то в тебе затихает. А может быть, не ехать, а вот так ходить? Ходить и ходить по переходам, пока не упадёшь от усталости… И тебя подберут, а тебе уже будет всё равно… Будет хорошо, будет не больно…
* * *
Так всё и произошло, как я представляла: Татка сначала кинулась ко мне, а потом отшатнулась с распахнутыми глазищами.
- Что стряслось?
Не раздеваясь, не разуваясь, я прошла и села молча на кровать. И тут только поняла, как страшно устала и как дико была напряжена всё это время. Всё во мне было стиснуто – плечи, локти, колени. И я ехала так, и шла вот такая, стиснутая, и даже не замечала… Словно и правда перед расстрелом…
- Что случилось?
- Да ничего, - без выражения сказала я, взяла сигарету, чиркнула зажигалкой, но даже затянуться не смогла – стало противно. Ничего я сейчас не могла: говорить, курить, есть, спать… Наверное, надо что-то делать в таких состояниях. Плакать хотя бы. А Нора напоила бы коньяком. И, наверное, это и правильно. Во всяком случае, мне становилось легче. Вот так, наверное, спиваются люди. Потому что неизвестно что делать со своей опустошённой душой. Когда душа пуста – зачем жить?